Роман Литван. МЕЖДУ БОЛЬЮ И ВЕРОЙ

(Роман. М.: Издательство «Книга», 1989)

Глава десятая

Когда Вера появилась на работе, ее сотрудники быстро перессорились с ней, такой нетерпимой и раздраженной после всех переживаний. Она приходила к Юре по два-три раза в день на полчаса, иногда на час, садилась рядом и изливала душу. Ее требовательность доходила до невменяемости, она слышала только себя и жаждала внимания исключительно к своим обстоятельствам. Юра изнывал под бременем чужой желчи, по-видимому искренних страданий, которые тем не менее не становились привлекательными; но он терпел, терпел в силу общих принципов человеколюбия, вопреки чувству неприязни, которое Вера заставляла его по временам к ней испытывать своими желчными, злыми, ругательными откровениями. Она еще только начинала спускаться по лестнице, направляясь к нему, а он уже чувствовал толчок в груди, давление тяжелых, будто могильные плиты, нажатий на плечи, вспоминал сразу Веру и со страхом начинал метаться в душе, как те дикие животные с обостренным чутьем, которые угадывают приближающуюся опасность, ему хотелось вскочить на ноги и спасаться бегством. И в самом деле, через полминуты открывалась дверь и входила Вера.

Пересохшая, натянутая улыбка на ее лице, этот знак, что Вера — плохо ли, хорошо ли ― помнит о необходимости контролировать себя, через короткое время пропадала с лица, сменяясь раздраженным, злым, неистовым выражением рта, глаз, всего ее облика, включая интонацию и жесты. Она садилась на краешек стула и, подпрыгивая от возбуждения, жаловалась на сотрудников, мужа, сестру, врачей, лечивших покойную маму, свое здоровье, на то, что новая начальница отдела не дает ей продвигать полезное дело, на Жукова, по-хамски оскорбившего Свету, нехватку продуктов, толкучку в троллейбусе. Все было плохо, все угнетало ее. Равнодушие людей выводило ее из себя. Много лет она и Юра были знакомы, многое знали друг о друге. Во время ее приходов ему иногда удавалось вставить слово о том, что волновало его: дочь, сын; тогда Вера начинала высказывать свое мнение непререкаемым тоном, рассуждала, давала советы, по существу добрые и человечные, но совершенно неприемлемые в установившейся реальности. Это отвлекало ее от погруженности в черные глубины безрадостного настроя, неудовлетворенного, недовольного. Юра ловил момент относительного ее спокойствия, вправлял ей мозги, воздействуя на ее добрые чувства: она задумывалась и утихала — ненадолго. В такие минуты она мирилась даже с резкими обвинениями, даже когда они касались больных ее недостатков; в другое время она взрывалась и лезла на стену от невинного замечания, ей оскорбительным представлялось обычное слово, хотя на самом деле ей, возможно, просто надо было взорваться.

― У тебя сильное биополе, — сказал Юра. — Ты шла ко мне, подумала обо мне, и я это почувствовал. Тревога какая-то. Зачем в тебе столько злости? У тебя дар гипноза, ты должна это учитывать, чтобы не причинить зла. Потому что, когда ты злишься на людей и доводишь себя до нервного расстройства, у людей тоже нервное расстройство, полный дискомфорт психики. ― Она смотрела на него, поджав губы, недоверчиво. — Что хорошего, Вера?

— Ну, что хорошего может быть у меня, Юра? Плохо. Все плохо.

— Опять плохо!.. Ввах! когда уже будет хорошо?

— Никогда не будет хорошо.

— Покой внутри меня. Радость, горе, злость и веселье — все внутри тебя. От тебя все зависит. Человек, у которого не квартира, а дворец, и автомобиль, и все блага земные, может быть несчастлив, потому что ему не хватает еще чего-то ― черт знает, должности, или просто внутренняя неудовлетворенность постоянно, такой характер. Понимаешь?.. Работать надо над собой. Все в твоих руках. Можно довольствоваться малым, и быть радостным внутри, полностью счастливым и добрым и к себе, и к другим. Надо себя тоже любить, но и всех надо любить, стараться понять. Знаешь, у йогов есть два десятка принципов для внутреннего мира и покоя, среди них милосердие, сострадание и — отрешение от награды.

— Не понимаю, как я приобрету покой, если отрешусь от награды? Наоборот, меня замучает беспокойство. Это йоги пусть занимаются этим юродством. Для нормальных людей это не годится. Одна Ирина чего стоит. Ты меня выводишь из себя. Прямо бешенство. Никто так меня не выводит!.. Твое поучительство свысока, нравоучения, как будто ты выше людей, а мы далеко внизу, хуже грязи. Букашки мелкие. А ты над всеми. Это не что иное, как равнодушие. И себялюбие. Эгоизм!

― Ну, доехали. Ну, и восприятие у тебя, Верочка. При чем тут эгоизм? Успокойся.

― Не говори мне успокойся. Никогда не говори успокойся! Неужели не ясно, что твое успокойся действует прямо противоположно?!

— Ну, ты действительно успокойся. Не кричи.

— Опять!

— Вера, ты истеричка.

Она вскочила на ноги, глаза ее сделались безумными, ему показалось, что на губах у нее выступила пена.

― Никто меня никогда не считает истеричкой! А с тобой я истеричка! Ты один, с кем у меня бывают приступы! Ты! ты!.. дрянной человечишка! Вот такой мелкий, ничтожный! Грубый хам! Ты понятия не имеешь, что такое женщина в несчастье и как надо уважать женщину. Эгоист! — Слезы выступили у нее на глазах. Она бросилась от него, открыла и с треском захлопнула за собою дверь.

Юра откинулся на стуле, благословляя случай, благодаря которому они были одни в комнате, потому что Вера способна была не постесняться и устроить свой сумасшедший взрыв при посторонних людях.

Он не знал, смеяться ему или злиться. Горячее желание никогда больше — никогда в жизни — не видеться, не говорить с нею в эту минуту владело им. Он отлично знал, что ее обвинение, что он один, с кем у нее случаются истеричные взрывы, так же справедливо, как точно такие же ее обвинения многим другим ее знакомым. Вряд ли она могла так переключать свою память, чтобы полностью не помнить свои поступки, а вместе с тем слова ее лгали. Может быть, подумал Юра, как раз это желание самооправдаться, переложить с себя свою вину характеризует ее с хорошей стороны, так как говорит о том, что совесть подсознательно мучит ее, но, конечно, здесь замешано и самолюбие, и злая потребность уколоть противника, причинить боль.

Несколько дней она не заходила к нему. При встрече они здоровались, она смотрела виноватыми глазами, но подойти и признать свою вину немыслимо было для нее. Было заметно по ней, что наступило успокоение и она ищет контакта и примирения; она была из тех натур, которые могут общаться только через конфликт, через дерганье или взрыв злого раздражения и лишь затем уровень их психологического настроя выравнивается и делается стабильным. Через несколько дней она пришла к Юре, будто ничего не произошло, ни о чем не вспоминая и, конечно, ни слова не говоря о своей вине, была тихая и доброжелательная в разговоре. Он подумал, что вот эта затишность, даже на время подчиненность, приниженность какая-то — это и есть следствие подсознательно понятой ею вины.

«Может быть, не такая она плохая баба; но иметь с ней дело ― пусть черт с нею водит дружбу!»

Все-таки он к слову напомнил ей последнюю ссору, преследуя воспитательные цели. Неожиданно она перебила его и быстро стала сыпать словами, обвиняя во всем его; она повысила голос, но тут же взяла себя в руки и придерживалась доброжелательного, спокойного тона. Юра смолчал. Объяснять было бесполезно. Нет, нет - пусть черт с нею водит дружбу! — он это помнил в продолжение всего разговора.

Он старался не впустить в свой мозг и душу ее раздражающие жалобы, старался пропускать мимо. Но память его не могла оставаться пассивной. Когда-то Вера, измученная одиночеством, наконец, нашедшая счастье семейной женщины благодаря Андрею, взахлеб рассказывала Юре, как она счастлива и ей ничего больше не надо, она не допустит, чтобы между нею и мужем произошел не то что разрыв, но хотя бы малейшее охлаждение, те женщины, от которых уходит мужчина, разведенки, презрительно говорила она, сами виноваты, а вот она всегда будет счастлива, и муж ее будет всегда с нею счастлив ― она счастлива и всë!

Чуть позднее она начала жаловаться на одиночество в замужестве, ей не хватало ребенка, она хотела ребенка больше всего на свете, не получалось, были выкидыши, желание ребенка превратилось в наваждение, ей ничего, ничего не надо, кроме ребенка, счастье наступит с появлением ребенка, будь прокляты ошибки молодости, которые сказываются сейчас, аборты, предохранительные таблетки, искажения в интимной жизни еще в институте, погибнет, если не получит ребенка, забеременеть, выносить, родить — и всё!

Когда появилась Ирина и прожила семь-восемь месяцев, Вере немного оставалось до выхода на работу, она рассказывала Юре о своей усталости, однообразии, одиночестве, муж всегда занят, не помогает почти, если он дома, усталый так, что должен восстановить силы, валяется с газетой или журналом, опротивел, все опротивело, мечтой ее сделалось сбежать от них хоть на неделю, сменить обстановку, дать отдых нервам, не выдерживает, тоска, скука, счастье будет, если сбежать, — сбежать и всё!

Через полгода на работе она, со всеми перессорясь, мечтала о том, чтобы сидеть дома и заниматься с ребенком, она не выносила своих сотрудников, хуже болезни было видеть их; но пришло время, и мысли ее переключились на другое, прорывались вновь и вновь жалобы на мужа, который стал ей не нужен как мужчина, оскорбительны и противны сделались его домогания, ее влекло к чистоте, утонченности чувств, он был низменен, им двигало животное, был глуп и ограничен, ей хотелось возвышенного, ситуация была унизительная, она повторяла о своей ошибке, о неопытной молодости, понадеявшейся на компромисс, неизвестно что больше угнетало ее, невозможность счастья или унижение, самолюбие ее, эта пышная крона, питаемая корнями эгоизма, пожалуй, захватило бóльшую власть, даже в ущерб корням и стволу, она никогда не уважала и не любила мужа, теперь она его терпеть не может ― он противен и всё!

Юра осторожно попытался сбить ее с ее нового завихрения, в форме вопросов — возражать ей было рискованно, но вопросы были допустимы — пытался внедрить в ее сознание разумное зерно, Андрей был не так ограничен, как виделось Вере, и совсем не глуп, у него было красивое, располагающее лицо, проницательные глаза, мощная и подтянутая фигура, многие женщины сочли бы за счастье хотя бы просто пройти с ним по улице, он был красив и, на удивление, влюблен в свою жену, которую даже изголодавшийся по женщинам и подслеповатый к тому же человек не посчитал бы красавицей, в каких-то вещах он был безусловно умен, Юра привел в пример свою недалекость и глупость.

— Ты тоньше чувствуешь, — возразила Вера.

У нее начались бредовые мечтания о том, что хорошо бы она любила сильнее, а ее любили бы меньше, и она бы все время подстегивалась своей неутоленностью, по свойству упрямого противоречия, ее тяга к любимому мужчине должна была возрастать, и Вера сама регулировала бы, сообразно с своими аппетитами и влечением, частоту интимных занятий, вот тогда она получит счастье!

Тут Юра не выдержал:

— Не смеши меня этой чушью! Чтобы ты с твоим характером допустила, что тебя любят меньше, чем любишь ты?.. от тебя идет туда больше, чем оттуда к тебе? Верка, с твоим-то себялюбием! Ты мне лучше скажи, твой муж порядочный человек? Честный, хороший, добрый? Любит тебя, заботится? Да?! Так какого еще черта тебе надо!

— Тебе хорошо говорить. — Она вздохнула, тихо и грустно глядя расширенными глазами. — Ты не живешь с человеком, которого не уважаешь.

— Почему ты вышла замуж за него?

— Я была глупая. Для меня это был компромисс, и я думала, что это неважно, все остальное сходится у нас, а любовь дело наживное. Я даже не сомневалась, что это не препятствие, потому что думала, все утрясется в будущем. Теперь я расплачиваюсь за свою глупость. Теперь я мучаюсь.

— Да у тебя такой характер, что ты в любом случае мучаешься. Бедный Андрей. Вполне приличный парень, такой подарочек ему в твоем образе. Ты хоть немного понимаешь, что дело не в нем, а в тебе? Кто бы ни был на его месте, ты все равно найдешь причину для мучений — в основном его мучений. Тебе с Андреем крупно повезло. Мой тебе совет: держись за него, не делай глупостей. Не думай, что будет он несчастен, он переживет: такой прекрасный мужик. Несчастная будешь ты, и несчастной будет твоя дочь, о ней тоже думай.

— С дочерью плохо. Все у меня плохо.

— Ну, что еще?

— Да дура она, вся в отца. Такая дура! Кисель, никакого характера. Другие детишки свой мячик или велосипед берегут, как не знаю что, как будто сами заработали. А моя размазня по всему двору раздаст свои игрушки и потом не вспомнит, кому дала. Мальчика пожалела; сырая погода, ему холодно, она ему свой свитер отдала!

— Добрая девочка.

— Добрая девочка!.. Десять дней с ангиной лежала...

— Это означает, что когда тебе понадобится помощь или теплое участие, ты целиком можешь полагаться на дочь. Верка, ты радоваться должна. У тебя редкое счастье. А ты ноешь.

— Нет. Я хочу научить ее твердости. Пусть будет жесткой, потому что в этом зверином мире нужно тоже быть зверем, чтобы тебе повезло.

— Что считать везеньем, — сказал Юра. — Одно ясно: человек не может быть здесь одним, а там другим, он всегда и всюду одинаков. И если твоя дочь станет жестокой, то учти, она так проявит себя и с чужими, и с родными, и с тобою тоже. Человек может притвориться на короткое время, но он не может чувствовать и действовать иначе, чем это свойственно человеку, каков он есть на самом деле.

— Юродство   все эти твои рассуждения. Блаженное занудство.

Воображение у нее было богатейшее, она, видимо, представила свою дочь-размазню, всем делающую добро, уступающую во всем, а взамен униженную и обманутую, и ее передернуло.

Ирине было пять с половиной лет, когда Вера и Юра беседовали о ней.

— Я хочу с тобой посоветоваться, — сказала Вера через несколько дней после грубой выходки, придя к Юре как ни в чем не бывало. Это был тонкий прием, невинный и обезоруживающий: в просьбе дать совет невозможно отказать, и при этом она сберегала свое самолюбие, так как вроде бы и просьбы не было: хочу с тобой посоветоваться. — Только ты меня ни о чем не спрашивай. Не пытайся догадываться: это не обо мне, так и знай. Есть причина, почему мне это надо знать. И сразу забудь, поговорим — и всё. Ладно?

― Хорошо, хорошо.

― Если мать не хочет, чтобы отец виделся с ребенком, законом можно это как-то обеспечить?

Юра внимательно и быстро посмотрел на нее. Она спокойно встретила его взгляд, пристально и требовательно глядя на него, ее длинные пальцы неутомимо перебирали бахрому платка, шерстяной платок, черный, тонкий, лежал на ее спине и плечах, одним концом опускался к ней на колени. Что-то симпатичное было в ее облике, привлекательное, возвышенное, хрупкая устремленность взывала о защите, Юра вновь почувствовал жалость к ней, несмотря на то, что она не была красавицей, благородные, утонченные черты лица и щемящая порывистость всего ее облика излучали обаяние.

― Закон ― к сожалению ― большей частью на стороне матери, ― сказал Юра. ― Хотя в принципе, если родители разводятся, у них по отношению к ребенку равные права. И обязанности. Суд или отдел по опеке, или школа всегда исходят из интересов ребенка: что ему на пользу, что во вред. Ты объясни, в чем дело.

― Скажи, ты с сыном не видишься потому, что тебя не пускают, или ты сам не хочешь?

― Сам. ― Рывком упало настроение, он нахмурился, мгновенно вспомнив Женьку, Татьяну, все мерзкое, с нею связанное. Он быстро вернул себе спокойствие, но в глубине, бесконтрольно, осело раздражение против Веры.

От нее не укрылось его состояние.

― Извини, пожалуйста. Я не хотела лезть к тебе в душу: я не выношу, когда ко мне лезут, не спросясь, грязными руками.

― Ничего, пожалуйста. Ты почему спрашиваешь?

― Как тебе сказать. — Она легко покраснела.

― Ну, ясно. Неважно. Могу тебе рассказать, как было лет двенадцать назад, когда я добивался свиданий с дочерью. На суде я, к сожалению, ничего не оговорил — еще давным-давно, она маленькая была. А этот поганый отдел опеки — это сидят две тухлые бабы, которым все до лампочки, палец о палец не ударили, только бы от меня отделаться ― бездушные, безответственные. И Вике вышло в результате не на пользу, а во вред. Дома ее против меня настраивали, испоганили ей душу, ребенок не знал, кому и чему верить; чуть ли не каждая встреча наша сопровождалась скандалом. Все время ложь, увертки. Мать ее, черт ее дери, хотела, чтобы меня совсем не было, знаешь, как игрушку: мешает — выбросил. Дочери внимания никакого, девчонка нервная, дерганая, неухоженная до жути. Не хочу даже вспоминать!.. Мне помогло, что она была страшно неухоженная, достаточно сказать, что летом в дикую жару я ее застал в загородном выездном детском саду в осенних, тяжелых ботинках, потому что у ребенка не было сандалий; мама ее развлекалась, ей было некогда,.. Я тут же поехал в Детский мир и купил ей сандалеты, на другой день она у меня переобулась в них. Вот так. Поэтому в детском саду и окончательно уже в школе все нянечки, все учителя были на моей стороне. Ее мать вызвали к директрисе, и там мы договорились — на испуг взяли — когда и сколько я встречаюсь с моей Викой. И все равно все плохо, плохо из-за ненормальной ситуации. Девчонка все время страдала, и сейчас страдает: мне известно. Обделенный она человечек. Мать виновата, я сейчас совершенно спокоен, она — преступница. Я, она — на нас плевать, но за что пострадал ребенок?

― Да, плохо. Тебе можно посочувствовать, ― сказала Вера, за вежливым тоном не умея скрыть, как мало занимают ее чужие заботы. — А все-таки есть средство? чтобы отец никогда не виделся с ребенком?

― Только зубы, ― сказал Юра. ― Если баба зубастая, она добьется своего. Вопрос в том, зачем это надо. Кому надо? Ребенку не надо, если, конечно, отец не выродок какой-нибудь, не подонок. Я почему еще не хотел судиться, идти на обострение: мне всегда было страшно, что Вику начнут спрашивать чужие какие-то люди, неделикатно, неумно как-нибудь, и это ей повредит. Я боялся, что она может очерстветь… развитие ее пойдет в искривление. В результате все равно плохо получилось. Но я тут не виноват, я делал все, что мог: выше головы не прыгнешь.

― А у меня с Ириной плохо. Так относится ко мне и к отцу... бездушно. Все ее мамочка, папочка, прости меня я виновата и переживаю мою вину — игра; она играет роль: театр. Сердца у нее нет, это пустые слова, как у актрисы, заученный текст. Я с ужасом думаю, что меня ждет под старость.

― Почему же с ужасом? Вспомни, ты сама хотела видеть ее жестокой. Помнишь наш разговор? я хорошо запомнил.

― Я имела в виду, ― сухо сказала Вера, — не жестокое сердце, особенно с родителями, а жесткость, уверенность в деловых вопросах. Ты, как всегда, ничего не понял.

― Будь логична. Кто сказал а, должен сказать б. Я тебе, помнишь, говорил, могу повторить: ребенок, любой человек, если его воспитывают и он становится добрым — он со всеми добрый; а жадный, жестокосердый ― такой тоже со всеми; не делит на тех, на других, родители — не родители; он со всеми такой. Так что ты, если сажаешь огуречное семечко, не жди, что вырастет ананас. — Он с удовольствием говорил, не только с веселой иронией, но с налетом злорадства, удивляясь самому себе, забыв о раздражении, которое, видимо, сохранилось в подсознании после неожиданного напоминания ему о сыне, в то время как он сумел вернуть себе спокойствие.

Вера быстро-быстро, сидя перед ним, перебирала пальцами бахрому своего черного платка. Она усмехнулась нервно одним уголком рта:

— Да просто она дура. Такая же недалекая и несамостоятельная, как ее отец! Это мое самое большое несчастье: чужая порода, чужие они мне. Вот так. Приходится расплачиваться за глупость. Дядя мой, дядя Сережа, говорил мне. Не захотела послушаться. Все знала, сама себя уговаривала: бабушка в свое время учила меня, учила. Сходиться должны однопородные. У меня есть родственница, дочь ее выросла, выходит замуж. Трагедия. Она рассказывает, такой тупой, такой противный и чужой человек, что хоть в петлю. И жить им негде — будут жить у них, все вместе. Там весь дом, вся родня на головах стоят, чтобы убедить девицу не делать ошибку. Никакие уговоры не действуют: в этом возрасте люди спешат лечь в постель, они упрямее ослов, они не слышат, слова отскакивают, как от стенки. Это самое страшное, когда чужая порода.

— С Андреем ты имеешь обеспеченный быт. Хорошие путевки. Детский санаторий, почти бесплатно. Закрытые магазины. По-моему, ты была бы еще несчастней без этой роскоши...

— Не издевайся, пожалуйста.

— Я не издеваюсь. Я говорю то, что есть. Для тебя благополучие на первом месте. Материальное, бытовое благополучие. Ты не можешь без роскоши, а значит, — всегда компромисс. Автомобиль скоро у вас будет?

— Помолчи! Кто бы говорил. Уж ты свой покой и свою обеспеченность оберегаешь, как дай Бог всякому. Хорошему человеку.

— Про мою обеспеченность ты хорошо знаешь: у меня приходится гораздо меньше на человека, чем у вас, несмотря на мой оклад. А покой я оберегаю не для того, чтобы развлекаться или полеживать — в свободное время я вкалываю до последней степени измождения. — Она с насмешкой посмотрела на него. Он снова должен был сосредоточиться, чтобы не поддаться раздражению. — Мне ничего не нужно, ни путевки, ни закрытые магазины, ни автомобиль, ни дача, ни должность.

— Юра, ты живешь один. А в семье особенно для женщины, которая ведет хозяйство, это очень важно. Если ее быт не будет соответствующим образом организован, она из женщины превратится в рабочую скотину. Неужели стоять в очередях? за каждым куском мяса или кочаном гнилой капусты? Или тащить на себе пудовые сумки? в автобусе, в толкучке среди этой озверелой публики, чтобы тебе обтоптали ноги и на каждом шагу облаяли?

— Не такая страшная публика. Ну, бывает.

— Надо себя не уважать, чтобы в наше время не иметь льготы, хоть какие-нибудь, не пользоваться льготами для облегчения своего существования. У нас чудовищная, ненормальная, рабская жизнь. Это совсем не жизнь! Поэтому мы все злые, недобрые, никакой нет порядочности, деликатности. Благородство — никто такого слова не помнит! Бабушка мне рассказывала, как раньше жили и чем жили. По сравнению с ними, мы превратились в пещерных животных! Какие люди, какие недостойные люди. У меня в голове не умещается. Жуков из-за каких-то жалких двух рублей чуть не загрыз Свету. Бедная девочка вся в слезах, потом неделю не могла успокоиться. Я ему этого не прощу. Пусть не думает, что можно болтать языком все, что придет в голову. В присутствии молодой девушки. За это он будет наказан. Я добьюсь, что если он не извинится, его поступок обсудят на месткоме, или в дирекции. Хамство! Он вообразил, что если он член месткома, ему все позволено. Такое хамство, достойное каких-нибудь пьянчуг, что у пивнушек сходятся на троих. Да что говорить, если моя родная сестра после смерти мамы совсем потеряла совесть. Отца забросила, дома почти не бывает. О том, чтобы как-то привести в порядок то, что осталось от мамы, ни слова, ни звука. Вот как тут быть? Сказать ей мне неудобно, я все скромничаю. С папой об этом говорить нельзя. Вот как?

― Ты имеешь в виду... вещи? Наследство?

Она поморщилась.

— Ну, какое наследство?.. Но, в общем, да.

— Мне трудно судить, как там у вас отношения…

― Нормальные всегда были отношения. А сейчас мне неудобно сказать — а она то ли не понимает, то ли прикидывается, делает вид, что все, как получилось, так и должно быть. Совесть должна быть у человека? — Вере вдруг сделалось неспокойно и совестно, ей стянуло  горло, но она откашлялась и упорно продолжала говорить, взгляд ее на секунду встречался со взглядом Юры и убегал в сторону.

Юра невнимательно слушал, от смущения глядя на нее широко раскрытыми глазами, упоминание Вики обрадовало и взбодрило его. Он подумал, через четыре дня Новый год, и Вика придет к нему, они будут вдвоем дома, никого не надо — читать, слушать музыку, колобродить, сутки быть вместе. Странно прозвучали слова Веры о наследстве. Он в продолжение разговора старался не воспринимать ее всерьез, старался пропускать мимо; но то, что он услышал в конце, неприятно поразило его: после похорон, горя и переживаний страшной беды — какие-то вещи. Он ощутил к ней неприязненное чувство, его передернуло внутри.

Он сказал спокойным, рассудительным тоном:

― Ты живешь своим домом, у тебя все есть. Что значит привести в порядок оставшиеся вещи? Поделить наследство? Не знаю... там ведь твой отец, это все его.

— Да я не хочу ничего делить! Я говорю, что у человека должна быть совесть. Осталась вдвоем с папой в такой квартире. То, что барахло — это барахло, но есть некоторые ценности, которые... Так сказать, фамильные ценности, память от бабушки, от мамы. Например, мамино кольцо с бриллиантом. — Она усмехнулась смущенно и умолкла, но потом ее словно подтолкнуло изнутри: ― Я имею, по крайней мере, не меньшее право на него, чем она. Удивительная невнимательность! чтобы не сказать больше.

— Не знаю, ― повторил Юра, испытывая такое чувство, будто он лично ответственен за них обеих, о чем Вера не могла догадываться, так же как он не догадывался о ее скрытых угрызениях, жестоких, изматывающих на одной и той же больной точке, в которой спроецировались боль и одинокие последние часы мамы, ее уход извечный; Юре в голову не пришло и он не разглядел за эгоизмом и стервозностью все то же самое в душе Веры, что у него: по занятости, уйдя от мамы не вовремя, она пропустила момент необходимой помощи. Боль сопереживания рождала в ней страх за свое будущее, поскольку в сознании постоянно шла проекция всех событий опять-таки на себя. Он не понял ее, когда она сказала:

— Так плохо... скука такая... тоска ― хоть бы война началась, что ли...

— О, Верочка, это ты не в те сферы унеслась. — Разговор с нею надоел ему, сделался неприятен и утомителен. Не сиделось больше на месте, он поднялся на ноги. — Хорошо, Вера. Спасибо за беседу. Заходи.

— Вот они, нынешние мужчины! — воскликнула она, вскакивая со стула, Юра увидел мгновенно обиженное лицо и сухие поджатые губы. — Так не заканчивают разговор с женщиной! Сказать ей: катись отсюда! Все хамы на одно лицо! ничего не понимают в женщине! не уважают, не считаются с ней!.. — Она произнесла с отвращением: — Омерзительно!.. Не дождешься, чтобы я пришла! — И повернулась, и пошла к двери, даже спиной источая ярость.

«К сожалению, придешь. Скоро, вот в чем беда. Сумасшедшая», ― подумал Юра.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.