Роман Литван

Роман Литван. МЕЖДУ БОЛЬЮ И ВЕРОЙ

(Роман. М.: Издательство «Книга», 1989)

Глава одиннадцатая

Вика позвонила около восьми.

Он открыл, взял у нее сумку из рук.

Она с сияющими глазами, с смешанным выражением радости, недоверия, преданности — сняла с себя быстрым движением шапочку и встала на месте, наблюдая, какое впечатление произвела на Юру: волосы ее, получив свободу, золотыми волнами закрыли плечи.

— Ты прекрасна, ― сказал Юра, целуя в щеку, за ухом и помогая снять шубу. Он восторженно смотрел на юное, красивое лицо, по-детски румяное с мороза, глаза ее сияли счастьем. Вика, увидев его волнение, зарделась еще ярче. ― Молодец, малыш: ты не поздно. Времени у нас много, все успеем.

— Я, конечно, очень дрянная, но я ушла. Папа сейчас один. К нему придут Геня и Зоя, будут встречать Новый год у нас. Я должна была остаться. А я ушла. Вера с Андреем тоже не могут. Плохая я?

Юра покачал головой.

— Нет. Если б ты решила остаться, ты бы осталась. А если решила уйти, это твое право: в этом ничего нет плохого. Твой папа легко отпустил тебя?

— Конечно, он хочет, чтобы мне было хорошо.

— Тогда успокойся и не думай. Я очень рад, очень... что ты со мной. Мне никого больше не надо, никаких компаний.

— И мне никого не надо. Вдвоем так здорово.

Когда прекратились объятия, Вика достала из сумки сверточек, развернула и показала Юре очаровательный фартук. Она его надела на себя и направилась на кухню, Юра нес за нею ее сумку.

Он хотел помогать ей чистить овощи, натереть на терке, сделать самое трудное, чтобы сберечь ей силы, но она потребовала, чтобы он предоставил ей праздничную посуду из серванта, подготовил стол в большой комнате и занялся своим туалетом.

Юра доставал из холодильника овощи, сыр, колбасу, водку поставил на холодный подоконник.

— Я хотя бы открою консервы.

— Рано. В первую очередь, мне надо поставить мясо. Но раньше надо сварить свеклу, картофель и морковку для салатов. Я хочу часть сделать из вареных, а два-три салата из сырых овощей. Да, для главного салата нужны яички. Я не люблю, когда надо мной стоят, когда я делаю. Ты меня отвлекаешь.

— Да... Всегда я тебя отвлекаю. Всегда я тебе мешаю. — Он рассмеялся радостно. — Я ухожу в гневе и в печали!.. — Он топтался в середине маленькой кухни, на единственном свободном пятачке.

— Лапушка, не обижайся. Пока ты здесь, я ничего не сделаю.

— Хорошо, хорошо. Не подлизывайся. Тем лучше. ― Он чмокнул ее в губы и попросил искренне: — Не уставай, малыш, не превращайся в клячу — позови меня, когда нужно.

— Клянусь... Принеси мне, во что раскладывать! ― чуть позднее она крикнула из кухни. — Поищи что-нибудь красивое для икры, но небольшое... Для конфет... Для фруктов...

Елки не было, даже еловых веток не было. Не было никаких украшений, Вика не захотела. Квартира была тщательно и чисто убрана как для гостей, Юра сделал в обеих комнатах неяркий свет, недосказанные очертания обстановки создавали особую атмосферу уюта, по углам копошился загадочный мрак. Юра перенес магнитофон в большую комнату, включил музыку.

— Вот это да... ― Весело и аппетитно теснились по всей кухне разнообразнейшие продукты, окно запотело, варилось мясо, его сытный и едкий запах пропитал воздух, пар выбивался из кипящей кастрюли со свеклой и морковью, пахло луком, чесноком, свежими огурцами, мандаринами. Вика вытирала слезы, перекладывая с доски в миску мелко нарезанный лук. Юра смотрел, и приподнято и празднично воспринималась каждая деталь. — Надо позвать соседей. Прохожих с улицы. Здесь жратвы на десять человек. Это нам на двоих?

— Не обязательно все съесть, — сказала Вика. — Должен быть настоящий новогодний стол.

— Ну, нарушим!.. И мясо, и водка, колбаса. Нарушим... Я так уже сто лет не нарушал!

— Может быть, тебе нельзя? Сразу такой удар. Юра.

— Можно.

— Мы можем сделать все иначе.

— Издеваешься? Новый год. Все можно!

Он опять обнял ее. Она притихла, прижалась и долго, долго, долго не разнимала объятий. Они с трудом могли отойти друг от друга. Юра поперхнулся и откашлялся. Вика сказала:

— Постучать?.. Сюда? Не подходи ко мне! а то к Новому году ничего не будет готово.

— Да. Да. Я ушел. Я сегодня ночью буду читать тебе Пастернака. Хочешь? Пойду посмотрю. Побей меня Бог, если я оценил хоть что-нибудь. Какая-то непреодолимая пустота; ничего не доходит, не трогает. Конечно, я не такой идиот, чтобы не понимать, что это не его вина, а моя ущербность. Все восхищаются. Я много раз принимался, я упорный — но не дошло. У меня предчувствие: сегодня прорежется. Хорошая музыка воспринимается не сразу, надо слушать. Я знаю. Стихи как музыка.

— Хорошо, ты можешь делать все что хочешь, пойди почитай — я попрошу, если понадобится твоя помощь.

Он нежно коснулся ее плеча.

— Спасибо. Мы как маленькие дети.

— За что спасибо? Это тебе спасибо. — Она заглянула ему в глаза, невидимый, но как будто осязаемый ток волнующей нежности, глубокого притягивающего чувства постоянно шел между ними. Она отпрянула: — Всё. Всё! Юрушка, мы правда как дети. Нужно быть взрослыми.

— Какая ты мудрая, — отступая из кухни, с улыбкой произнес Юра. — Мудрее всех ведьм во всей округе. Я тебе в подметки не гожусь. Кто бы мог подумать.

— Да. Я сама удивляюсь. — Вика смеялась, Юра с удовольствием посмотрел, как она быстро-быстро работает, после чего постарался переключить внимание, расслабился, давая отдых нервам, и пошел включил телевизор, а сам сел в кресло в маленькой комнате и раскрыл книгу. Он был полон радостного ожидания, так ждут только в детстве, не задумываясь глубоко и дотошно, веря, что будущее прекрасно и неограниченно.

В половине двенадцатого все было готово.

— Стол ломился от яств. Так пишут в романах, плохих и хороших. Повторим и мы, тем более что это святая истина, и воздадим должное всем этим изобильным яствам. Жаль разрушать. Очень красиво.

— Полдня делаем, и за одну минуту все портим?

— Действительно, прямо хоть не делай. В общую шайку замешивай бурду и жуй, пока не набьешь себе брюхо.

— Зато приятно посмотреть. Правда, красиво?

— Очень. Ты такая оказалась рукодельница моя. Давай минуту полюбуемся, а потом начнем. Замечательно. Тебе хорошо? Сиди, не двигайся. Отдыхай. Я за тобой ухаживаю. Что тебе положить?

Они проводили Старый год, сидя перед экраном телевизора, но сегодня шум и трескотня пустых фраз не вызывали раздражения, напротив, все было весело и смешно, громкие звуки музыки только увеличивали праздничное настроение, а слова проходили мимо. Ровно в полночь подняли рюмки с водкой — оба они не любили шампанского — поздравили друг друга, чокнулись, выпили, стали с аппетитом есть. По телевизору начался Голубой огонек, неинтересный как всегда. Пока закусывали, оставили его, но позднее выключили звук и запустили свою танцевальную музыку. Юра пригласил Вику на танец. Они танцевали, иногда берясь за руки, кружась, отступая и приближаясь, в такт музыке призывные телодвижения, свободные, раскованные, завораживали и пьянили в этой комнате, таинственно освещенной. Большие темные глаза, полуоткрытый влажный рот ― в улыбке или в поцелуе, белые зубы блестели, сверкали, порой, ослепительно. Бегло брошенный взгляд выхватывал изображение на экране телевизора; они смеялись, так интересны бывали совпадения беззвучной картины и их ритма, их мыслей, поворотов тела. У них была полная и обоюдная гармония, души их устремились навстречу одна другой, это было счастье. Они танцевали четыре, пять, шесть танцев без перерыва. Юра наслаждался редкой бездумностью, он просто жил, двигался, внимая глазами, слухом, всею кожей своей неповторимый прекрасный миг вечности. Наконец, они выдохлись и обнялись, разгоряченные танцем, вернулись к столу, заняли свои места.

— Пить хочется. Пить. Налей мне, пожалуйста, воды, ― сказала. Вика, взяла пару мандаринов и очистила. ― Тебе дать?

— Не хочу. У меня на них аллергия.

Она молча посмотрела на него, лоб его нахмурился, но затем довольно быстро мрачное облачко улетучилось, глаза повеселели, и он, грустно и тепло улыбаясь, предложил тост в память мамы, Мамы — своей и Вики.

У нее на глаза навернулись слезы, и она протянула руку через стол, перебежала на его сторону и уткнулась лицом ему в плечо. Он поцеловал ее руку, повернув ладонью вверх. Поцеловал волосы.

А потом время этой ночи полетело так, словно минуты превратились в секунды, а часы — в минуты. В шесть часов утра все еще казалось, что ночь не должна закончиться, еще не иссякло желание танцевать, слушать классику, читать стихи. Они, несмотря на то что вскипятили, так и не успели напиться чаю.

— У меня никогда, никогда не было такого радостного, восхитительного Нового года!..

Когда она заснула, Юра некоторое время лежал рядом без сна, и в слабых парах алкоголя, в блаженно расслабленном мозгу его то лениво, то бодро сменялись воспоминания и представления, новые, полузабытые, необычные. Ему пришла в голову интересная мысль, которую он хотел, тут же поднявшись, записать себе на память. Вспоминая нежные вздохи Вики, ее любовные стоны, он подумал: стремление к наслаждению движет человеком. Все остальное — производное от наслаждения, которое в основе всех желаний. Эта нега телесная, сладость внутри ― во всем организме ― и на внешней поверхности кожи — любовь; а что еще? только эта нега, инстинктивная жажда получить ее. Честолюбие — то же самое: сродни сладостному замиранию между ног, из детства запомненному, когда летишь на высоких качелях, опускаясь по длинной дуге. Обжорство, гурманство — прямое наслаждение... Инстинкт самосохранения? ― чтобы наслаждаться.

Он уснул, довольный за хвостик пойманной мыслью, воплощенной в слова, и самый подбор слов удовлетворил его, но он поленился встать, а днем, после сна, не мог вспомнить, чему он так радовался засыпая. Это было очень обидно: что-то интересное было потеряно.

Он сказал Вике, чтобы она быстрее садилась завтракать и не ждала его, поскольку она жаловалась на голод, Юра после ночной трапезы физически не мог впихнуть в себя ни крошки, он хотел пробежаться полчаса по морозу.

— Можешь хоть на весь день убегать, — раздраженно ответила Вика. ― И я уеду. Я не хочу есть.

— Это что такое? — Его настроение резко упало, не хотелось разговаривать, он хорошо чувствовал, как волна отчужденности идет от нее. Конечно, причина была не в том, что он захотел полчаса пробежаться, — в чем? она могла вспомнить недавнее горе; но могло ее прошлое вновь ожить для нее, и поэтому она нервничала, была угрюма и чем-то озабочена. При одном лишь намеке на прикосновение к наболевшему месту, к этому нарыву, разъедающему их мир и согласие, он почувствовал спазм в животе, тоскливое сжатие сердца. Он сказал упрямо: ― Я пойду. Удерживать никого не собираюсь. ― И продолжал сидеть на скамеечке в прихожей с одной обутой ногой, не решаясь взять на себя главную роль в уничтожении остатков взаимопонимания, такого полного только что и такого, казалось, нереально далекого. Он не испытывал ни малейшего желания перебороть себя и Вику, и мрачную атмосферу, в которую они оба погрузились. Все-таки он спросил: — Что случилось?

— Ничего! — Она отвернулась к окну, и он видел, что она плачет.

Он подошел к ней, взял за плечи.

— Витюша... Что такое?

— Не трогай меня! Не трогай меня сейчас!.. — Заплаканные, злые глаза на мгновение обратились к нему. Тело ее было напряжено, плечи дрожали, она проскользнула мимо Юры и убежала в большую комнату.

Он остался у окна, бездумно смотрел в него и ничего не видел, наблюдая, как душа его закрывается для добрых чувств, мысль о том, чтобы выяснять отношения, объясняться, вызывала отвращение: он был придавлен тяжелым грузом унылой и рабской безнадежности. Но он медлил, не имея силы так сразу распроститься с прекрасной мечтой — медлил одеваться, чтобы, хлопнув дверью, убежать из дома. Ему представлялось, с ним происходит худшее из унижений — это было рабское унижение, бешеный протест разрывал его изнутри, он должен был двигаться, дать выход избыточной энергии — и оставался на месте.

Он никуда не убежал, и Вика не ушла в течение нескольких часов. Они завтракали вместе, вялый разговор на второстепенные темы не улучшил мрачного настроения. Впрочем, по времени это был поздний обед, Вика иногда поднимала виноватый и жалостный взгляд, но Юра старался не встречаться с нею глазами, и общее раздражение не уменьшилось. Один-единственный раз Вика начала говорить извинения, просить его не обижаться; он прервал ее угрюмо и безрадостно, к нему словно перешла ее изначальная угрюмость, а к ней его нерешительность. Так как завтра был рабочий день, он в девятом часу проводил ее к метро, попрощался перед входом, не опускаясь вниз; Вика вдруг обняла его с горячностью, подставляя лицо, но Юра холодно поцеловал в щеку, решительно отстраняясь от нее: он сделался еще угрюмее. Она тяжело вздохнула, пытаясь улыбаться, лицо ее сковала маска боли; глаза осветились выражением нежности и грусти. Она уходила, беспрестанно оглядываясь. Юра кивнул ей без улыбки и пошел в сторону от метро, не оборачиваясь.

Он с горечью подумал: «Она не любит меня. Я для нее был палочкой-выручалочкой, теперь это полностью ясно — и уже на веки вечные». Ожесточенное, безрадостное желание не видеться с ней никогда было так твердо и так противоречило устремлениям сердца и разума, что к глазам подступили слезы. Но он не дал им пролиться. Сознание нанесенной обиды было мучительно. Он шел по улице, с трудом разбирая дорогу, потрясенный и подавленный.

дальше >>

________________________________________________________

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.