Роман Литван

Роман Литван. МЕЖДУ БОЛЬЮ И ВЕРОЙ

(Роман. М.: Издательство «Книга», 1989)

Глава двенадцатая

Вера Гудилина, не подозревая о предстоящих переменах в институте, обратилась к председателю месткома с просьбой обсудить хамское поведение Жукова и заставить его извиниться перед Светой Баклановой. Она целиком полагалась на свое женское обаяние, подкрепленное вниманием к ней Софронова, на свои сведения о его взаимоотношениях с Жуковым и о его не очень высоком мнении о Жукове. Она затем намеревалась поговорить с Софроновым об обстановке в своем отделе, в частности о новой начальнице, с которой у нее происходили постоянные стычки. Вера знала в совершенстве два языка, ее переводы новейших поступлений высоко ценились, специалисты института, занимаясь патентным поиском, в первую очередь, стремились обеспечить ее участие в работе. Чтобы не дать потонуть своим переводам в общей мешанине, она предложила идею оформленных переводов — с титульным листом, датой изготовления, внутренним регистрационным номером и фамилией переводчика. Обосновывала она свое предложение повышением престижа отдела и института в целом, так как, по ее идее, оформленные переводы должны были передаваться для хранения в научную библиотеку института. Разумеется, она имела в этом личную заинтересованность, но и с точки зрения так называемой всеобщей целесообразности мероприятие было полезным. Но этого мало: она выдвинула идею создания в институте картотеки рефератов публикаций, систематизированной по специальным разделам технологии и оборудования, по фирмам-изготовителям и конкретным наиболее распространенным наименованиям, маркам материалов и изделий. Для научных работников такая картотека представляла огромную ценность. Калюжная, ее начальница, усмотрела в ее активности, и не без основания, подкоп под свою должность, тем более, что профессиональный уровень большинства сотрудников и самой Калюжной был невысок: включение подобной работы в тематический план грозило ей полным провалом. Софронов быстро и ловко наговорил Вере множество самых лестных слов. Он очень хорошо умел себя показать с лучшей стороны. Между прочим, он навел разговор на свою поездку в Венгрию и показал ей, высунув ноги, красновато-оранжевые кожаные туфли, на секунду всерьез возгордясь своим достижением.

— Сколько они там стоят? — спросила Вера.

— Двенадцать рублей на наши деньги. Здесь за такие нужно отдать не меньше пятидесяти. Не говоря о том, что не достанешь.

— Вот именно: не достанешь, — подтвердила Вера. — Очень хорошие туфли. Красивые. Идут вам к костюму. И к галстуку.

Она почувствовала себя совсем уверенно и ей сделалось еще приятнее сидеть напротив него, когда она увидела, какое доставила ему удовольствие своими словами.

Он сразу же понял ее честолюбивые помыслы и пообещал не забыть при случае высказываться в ее пользу у директора. Он беспрерывно улыбался, говорил легко, с придыханиями, любуясь собой, будто наперед уверенный, что собеседница так же и еще сильнее любуется его внешностью и умом.

— Вера, а почему вам не возглавить отдел технической информации? К черту Калюжную! Вы с блеском справитесь с этой должностью!

— О, Владимир Васильевич... ― Вера кокетливо засмеялась. — Вы забыли, что я женщина семейная — Женщина: я так считаю и надеюсь, что это так, и пускай в начальники идут другие, у кого нет забот, нет подлинных интересов.

— Я тоже начальник.

— Я вас не имела в виду! Владимир Васильевич, вы — мужчина.

— Какие же интересы у вас?

— Семья. Музыка. Книги. Себя нельзя запускать, это очень важно, чтобы женщина не перестала быть женщиной. Вот этот жакет ― я сама сшила.

— Не может быть!..

— Вот так. Представьте... И раскроила, и сшила. Все сама.

— А все-таки подумайте о том, чтобы немножко побыть на командном посту. Не отбрасывайте сразу эту мысль. Представьте, свобода решать вопросы, как вы сами наметите. Ни от кого не зависеть. Никому не отчитываться. Положение. И прибавка денег. Ведь вам не помешает прибавка денег? О, я по глазам вижу, что вам чуть-чуть хочется попробовать. Верно?

— Нет. Нет. Я не хочу.

— Подумайте. Мне тоже кажется, что Калюжная сомнительное украшение нашего института. У нас теперь и без нее хватает малокомпетентных личностей, благодаря нашему бесценному — ха! — директору. — Он закончил на ехидной ноте, бравируя своим свободомыслием, которое абсолютно ничем не угрожало ему. Вера была осведомлена обо всем этом; она ему мило улыбнулась. И он ей продолжал улыбаться. Но когда она вновь попыталась вернуться к разговору о Жукове, она натолкнулась на глухую стену. Несмотря на то, что ей было лестно услышать от Софронова столь высокую оценку ее способностей и что неожиданная мысль Софронова совпала с её тайным желанием продвинуться по службе, завоевать такое место, которое было бы защищено от любого возможного нападения, ― она ушла от него рассерженная. — Подумайте, подумайте, ― повторил он ей, только чтобы замять разговор о Жукове.

Она так поняла и, подозревая, что это могут быть пустые слова, лишь бы сказать что-нибудь, еще больше рассердилась на Софронова. Встретив в коридоре Титову, она тут же с полной откровенностью выложила ей, кипя от злости, свое мнение о хаме Жукове, лжеце и хитреце Софронове и свои намерения: она собиралась либо выступить на профсоюзном отчетно-перевыборном собрании (объявление о нем уже было вывешено), либо сейчас же обратиться к директору.

Титова слушала, сочувственно глядя ей в глаза, качала головой и произносила понимающие и нейтральные слова:

― Ну, надо же... Ай-я-яй... Действительно... это непонятно... — Она была в месткоме ответственной за соцбытсектор.

В последующие дни все внимание Веры сконцентрировалось на Жукове, она уже не могла остановиться. Ее характер в этом отношении очень был похож на характер ее родной сестры, поддавшись гневному порыву, она целиком подчинилась ему: момент гнева заслонил для нее весь мир ― прошлый и настоящий, она не помнила давней дружбы с Жуковым, ни взаимовыручки, ни его любезных услуг, среди которых были значительные. По-видимому, озлобил ее не столько поступок Жукова, сам по себе несущественный, сколько его обидный ответ ей на ее обвинения, вначале не слишком резкие.

― Брось, Гудилина! Не бери в голову. Никто не лишил твою Свету девственности и даже не покушался. Так же, как никто и никогда не покушался на твою девственность... А я меньше всех — ха-ха-ха!.. — Он и прежде не церемонился в словах, у него бывали шуточки много острее. Он убежал, не придав значения инциденту, не заметив, как вспыхнуло ее лицо и вытаращились глаза. Она не успела выкрикнуть и ей пришлось проглотить свою злобу, для нее смешалось воедино то, как он обидел Свету, и этот его ответ: переиначив по-своему, она мгновенно погрузилась в истерику, затронута была самая болезненная сторона ее тщеславия.

Через несколько дней Титова в случайном разговоре с Жуковым предупредила его об опасности и посоветовала наладить отношения с Верой; для него это было новостью. Он до тех пор не отпускал ее, пока она не рассказала ему все, что ей известно. Теперь его глаза налились кровью.

Он поднял напряженный кулак и со всей силы ударил в стену, желая, казалось, все сокрушить, все и всех смести с своего пути, никто в институте еще не догадывался, что к самоутверждению и власти ведет его путь.

― Именно сейчас!.. Гадина! я ее уничтожу!! После всего, что я ей сделал, вредить мне... Уничтожу!..

Титова смотрела на него с скрытым любопытством и — такая волна злости толчком распространилась от него — с невольным страхом.

Первое, что он сделал, пошел к Щеглову поделиться и застал там Веру Гудилину. Он быстро подсел к Грунину, будто по важному делу, и, краснея ушами от сдерживаемого возбуждения, завел пустяшный разговор о списании приборов. Вера, увидев его, поспешно свернула свой разговор с Юрой и пулей выскочила из комнаты, не удостоив взглядом ту часть пространства, где находился Жуков, сидящий спиной к комнате. Пока он слушал ненужные объяснения Грунина, он успел несколько успокоиться и принял решение, вместо того чтобы изливаться Щеглову, послушать, что тот расскажет ему о Гудилиной. Была тайная причина, почему все эти Щегловы и Грунины виделись ему отныне в ином свете.

Юра после разрыва с Викой два месяца назад иначе смотрел и на ее сестру. Он страдал и, как ни старался, не мог отделаться от сильного раздражения, обвиняя Вику то в одном, то в другом проступке, не всегда справедливо. Он доходил до диких подозрений, ему казалось, что Вера все знает о нем и Вике, и они обе обсуждают его, не упуская мельчайших подробностей. Это бесило его, злое раздражение распространялось на Веру, ему было трудно видеться и говорить с ней. Он уже больше не доверял ее порядочности.

Жуков предложил ему выйти из комнаты. Они прошли в закуток коридора возле библиотеки, где можно было говорить, не опасаясь, что кто-то их подслушает. Юра в последнее время наблюдал, как поднялся престиж Жукова в институте, поднялся сразу, словно по щучьему велению, — не среди сотрудников, а чисто деловой престиж наверху, у директора, у его замов и любимчиков, у Софронова, который и вывел Жукова к директору. Всеобщий друг Софронов, остающийся на плаву при всех сменах руководства, никогда не ошибался, как сапер, и еще точнее, сверхточно отмерял свои шаги, он обладал феноменальным чутьем на будущее возвышение или падение человека, словно древний прорицатель, с той разницей, что свои провидения оставлял для собственного употребления. Он безошибочно выбирал момент, чтобы сблизиться с человеком, помочь ему, поддержать, подтолкнуть, вступить в союз с ним, а главное, показать ясно, отчетливо, как он помогает и затрачивает усилия, и безошибочно выбирал момент, чтобы повернуться спиной к бесполезному человеку. С этой точки зрения его теплое и чуть ли не заискивающее внимание к Жукову выглядело как весьма обнадеживающее предзнаменование.

Директор к началу марта окончательно упрочился в институте, он сумел избавиться от целой группы враждебно настроенных сотрудников, причем, из руководящего состава, имеющих авторитет не только в Ученом Совете, но и в парторганизации, набрал новых, своих людей взамен, до смешного бессмысленные, ублюдочные лаборатории, целый отдел были созданы в институте специально, чтобы платить им четыреста рублей. А те, заняв руководящие должности, в срочном порядке набирали штаты для своих скороспелых подразделений. Вскоре контингент работников настолько обновился, что в коридоре или на лестнице можно было встретить толпу молодежи, которая не знала Юру, Грунина, Томашевича и которую они не знали.

Грунин был с самого начала на подозрении у нового директора. Теперь, получив свободу рук, директор использовал любой повод для конфликта с ним. Положение Грунина, еще недавно такое прочное, пошатнулось необратимо, что подтверждалось многими фактами, не в последнюю очередь Софронов, этот барометр институтский, поджатыми губами при встрече, серьезным, строгим выражением лица, отрывистым, сдержанным тоном, впрочем, вежливым, обязательно вежливым тоном, но всей своей нетерпеливой, незаинтересованной манерой общения — давал последний решительный знак, показывающий, что на карьере Грунина в стенах института можно ставить крест.

Юра не испытывал к нему симпатии, но наблюдая, какой он сделался грустный и понурый, растерянный, — по-человечески жалел его. Грунин взял привычку сидеть подолгу в полной неподвижности, уставясь в окно невидящими глазами, словно в забытьи, из которого с трудом возвращался к действительности, когда к нему обращались. Он и разговаривал через силу, с трудом размыкая будто отяжелевшие губы. Он пытался наладить контакт с директором, тыкался к замам, подлизывался к любимчикам, терпеливо и планомерно, без устали, запрятывая обиды, не считая никакое паясничанье унижением, как он умел это делать в продолжение всей успешной карьеры, — усилия его заканчивались безрезультатно. Было очевидно, что директор твердо решил избавиться от него.

Вот о нем был вопрос Жукова, когда они с Юрой остановились в закутке, где можно было разговаривать, не опасаясь подслушивания. Подыскал ли он себе место, спросил Жуков.

— Мне ничего не известно. ― Юра не хотел поддакивать перспективному приятелю: Жуков и Грунин, в принципе, друг друга стоили.

— Сидит?.. Добренький сделался?

— Любая скотина сделается добренькой в его положении. Ты бы тоже сделался добренький.

— Я никогда не буду скотиной, — сказал Жуков. — В каком угодно положении.

— Посмотрим, — с улыбкой сказал Юра.

Жуков укоризненно покачал головой.

— Смотри, смотри. Можно подумать, мы с тобой не десять лет знакомы. Ладно, черт с ним!.. Если мне повезет и я пойду наверх — ты тоже в рядовых не останешься. Заберу тебя с собой. Пойдешь?

Юра нахмурился и молчал: пока этот трепач и наглец лгал на посторонние темы, он мог не обращать на него внимания, спокойно разговаривать и даже смеяться, не затрагивая себя внутреннего, но противно было слышать лживые обещания, которые Жуков постоянно и привычно раздавал налево и направо. Юре ни в малейшей степени не нужно было то, о чем он говорил; но все равно было противно слышать.

— Хватит, Леша, твои измышления у меня уже из задницы лезут!..

— Измышления?! Я говорю абсолютно серьезно. Я снова тебя спрашиваю: я предлагаю тебе организовать тандем, всю мою поддержку ― что скажешь, Юрыч? Пора, наконец, становиться взрослым. Хватит в бирюльки играть.

— Да-а... Спасибо...

— Да не спасибо! Ты подумай и скажи мне. Второго такого случая может уже не быть. Никогда.

— Неужели ты не понимаешь?

— Что? ― спросил Жуков.

— Мы чужие люди. Тебе интересно с тем, с кем тебе выгодно... А мне... интересно с тем, с кем интересно.

— Дурак!.. Идиот!.. Ты пожалеешь!.. Будешь локти кусать! — Жуков кричал, будто по-приятельски, но с неподдельной злостью, круглые и белые от злости глаза его выкатились из орбит. Он рассвирепел: он затеял и хитро подводил разговор к Гудилиной, но ничего не узнал о ней, ему почудилась снисходительная и презрительная усмешка на лице у Юры. Он заподозрил, что тот все знает и скрывает от него, значит, он враг. Сделав такой вывод, он тут же взял себя в руки и резко переменил тему, что доказывало наличие у него больших политических способностей. — Ты на Совет идешь? — спокойно спросил он. — Рашидову поставили первой. Знаешь? Боюсь, ей зарубят ее новую тему. Такой ценный ученый, как Щеглов, должен присутствовать.

Но Юра уже не мог относиться к нему спокойно и доброжелательно.

Он повернулся уйти. На секунду задержался.

— Я не ученый ― я научный сотрудник, ― ответил он с неуместной колкостью.

Вот о чем писать. Вот о чем я хочу писать и пишу. Всю мою жизнь на мне двойная нагрузка. Здесь с Жуковыми — и сумасшедшим напряжением ума и души там, дома, за моим столом, наедине с моими фантазиями, реальными не меньше, чем окружающая реальная жизнь. Это мой крест. Я писатель. Никто не поймет моей боли, моей обессиливающей угрюмости. Где собратья по духу? Как крикнуть им? Где их найти?

Кто поймет мой страх, зажимающий дыхание, лишающий способности творить и даже просто думать? Я усыпляю страх, ежеминутно отталкиваю от себя — иначе ни одной мысли, ни строчки не высветит закрепощенный страхом мозг. Страх: придут нагрянут невзначай ― слепая сила в образе обыкновенных людей, таких как я, даже может быть в обычной одежде ― всё выгребут. Всё погибнет.

Для кого пишу? Зачем?

Показать смерть, страдания душевные нельзя — мрачно.

Залезть правдиво в натуру человечью нельзя — где автор увидел в нашей советской действительности?.. ― знаменитое, литрецензентское, от конца 50-х, начала 60-х годов, изнутри его клокочет грозное: посмел увидеть?!.. Очернительство.

Но, упаси Бог, пытки в тюрьмах, жестокость врача или гибель через беззаконие суда безвинного человека — антисоветчина. Тут уж уголовное, самое тяжкое наказание, не исключая физического уничтожения того, кто посмел.

Как махровые грибы, лезут наверх Софроновы и Жуковы — куда? они сами не знают: во всеобщей лжи и алогизме системы, нацеленной на самооглупление и самоудушение, неостановимое отставание жизни государства, ― нормальные, может быть, человеки переменяются в Жуковых, да и чем он хуже многих выше него? С точки зрения — ха-ха! в эпоху алогизма! — логики и здравого смысла, надо кричать до неба, раскупоривать приниженного человека, открыто, громко, нельзя — преступление, государственное преступление, злопыхательство, заслуживающее, так же как и антисоветчина, наказания суровейшего. Так и будем гнить дальше, дергаясь, негодуя узконаправленно и не позволяя себе осознать, почему гнием.

Вслух сказать нельзя.

Публиковать; нельзя. Даже показывать нельзя кому попало.

И все равно я должен писать — правдиво, полно — правду жизни нашей невыдуманной. Для себя? Для Бога. Если под этим понимать людей? будущее? свет доброты, сострадания всеобщего всечеловеческого всех людей?

Кому можно верить?

Пышные речи, словоблудие, бессмысленное цитирование — не хочу!

Я полностью человек в себе. Вот оно — слово найдено. Так загнали они меня ― или я сам? В себя. Здесь мои образы, переживания такие же плотные, осязаемые, как эти кривляющиеся тени вокруг меня.

Двойная нагрузка мешает. Вторая — институт, заработок. Уменьшает силы на главное дело.

Бросить к чертям. Уйти. В гробокопатели, бессмертная работа.

Шутка.

А может быть?..

Уйти — настоящее дело главное.

И это, да, да, тоже главное: не хочу участвовать!..

Когда-то очень давно он ходил по редакциям, пытался опубликоваться. Литрецензенты обвиняли его в мрачности и очернительстве. Но и в этом случае они оценивали высоко художественный уровень его прозы. Однажды рассказ его ушел в редколлегию, появилась сумасшедшая надежда, и все кончилось ничем. Пятнадцать-шестнадцать лет назад он бросил бесполезные попытки. Он упорно работал, совершенствовал мастерство. Было несколько читателей — шесть-семь — которым он мог доверять; не всё.

Никто не ужасался беззаконию, было привычно: запретные книги, запретные авторы. Юра думал, ужас заключается в том, что завтра, через несколько лет эти книги, эти авторы будут открыто продаваться в магазине, будет позволено услышать о них по радио, увидеть в театре пьесы и инсценировки; но читать их сегодня было преступлением, могли осудить в тюрьму.

Дикость! которая должна была сгинуть.

Он верил в ее погибель. Молился как мог, призывая новое время, верил в него. Потому что не мог работать ― и жить ― без надежды.

Но будет день и год.

И светом

Счастливым полная страна

Добром вспомянет и приветом

Своих несчастливых поэтов,

Судьбою их потрясена!

Множество людей скрытно передавали друг другу романы, стихи, повести Булгакова, Платонова, Гроссмана, Гумилева, Ходасевича, Пастернака, Набокова...

дальше >>

________________________________________________________

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.