Роман Литван

Роман Литван. МЕЖДУ БОЛЬЮ И ВЕРОЙ

(Роман. М.: Издательство «Книга», 1989)

Глава тринадцатая

Жуков был переизбран в новый состав месткома и сделался председателем месткома. Его все поздравляли.

— Суета все это. — Он носился по этажам, с шумом, с треском отдавал распоряжения, исчезал на полдня из института, появлялся в лаборатории мельком, ничего не делал, взрывался хохотом, глядя боком на собеседника с виноватой и злобной усмешкой, опять исчезал, опять появлялся и звонил по телефону; Грунин скучно и въедливо делал ему выговор по работе, он огрызался и снова исчезал. В институте был объявлен переконкурс для руководителей отделов и лабораторий. Дни Грунина были сочтены. Но он с его душой терпеливого, добросовестного работника, трудяги, векового подмастерья в лучшем смысле слова — не мог сносить ленивой халатности, бездельничанья Жукова. Когда уже все вокруг, вплоть до уборщицы, знали о том, что Жуков будет принимать у него дела, он как будто продолжал ничего не знать. Он был страшно удивлен, увидев приказ по институту, и с улыбкой непонимания говорил наедине Юре:

― Как это так?.. Директор совсем спятил? Кому он отдает лабораторию? Ну, пусть меня он решил уничтожить. Но — Жукова поставить заведующим?.. Трепло; не разбирается ни в одном вопросе; неорганизованный; не умеет думать; наконец, просто ленивый бездельник!.. Ну, я рад. Я очень рад: он с ним погорит, как швед! Хорошо, хорошо.

Но Юра думал с тоской, что Жуков выйдет сухим из любой неприятности ― за чужой счет. Он все предвидел, и то, как Жуков будет великим организатором, начальником, пользоваться свободой, а работу лаборатории будет двигать, оседлав беспомощного Томашевича, используя его мозги, и так же рассчитывает Жуков оседлать его, Юрия Игоревича Щеглова: ну, а как иначе, он всегда повторял, что они приятели. Юре хотелось более всего на свете избавиться от такого начальника, был один выход ― перейти в другую лабораторию, забрав с собой свою тематику. Но, на беду, в точности о том самом мечтал Томашевич со своею Аллой Кузьминишной, и они уже предприняли шаги в дирекции и в министерстве ― но они хотели большего: выделиться в самостоятельное подразделение со всей своей группой. Коля Фурсенко срочно подыскивал работу. Лаборатория разбегалась. Грунин устроил себе перевод в учебный институт, где у него добавились деньги — триста двадцать рублей как доценту плюс пол-оклада нировские — свободное время, отпуск. Ему было грустно, но он воспрянул духом. Видимо, его сильно тряхнуло крушение карьеры, и он задумался о многих вещах, потому что в выражении лица и в разговоре появились у него человеческие, задушевные интонации.

Жуков сиял, безуспешно стараясь скрыть радость удовлетворенного тщеславия, было видно, что он как маленький мальчик, которому подарили долгожданную игрушку — лошадку или фонарик ― готов прыгать от счастья. Он наслаждался новым положением, злился на Томашевича и Аллу Кузьминишну и льстил, постоянно льстил Юре, открывая свои секреты, планы, свои слабые места, надеясь затронуть в нем дружеские чувства.

― Он хочет мне всучить негодное оборудование, — сказал он Юре о Грунине. — Пусть застрелится. Я ведомость не подпишу. Пускай сам списывает. Зачем мне мертвый груз? Я прав? А потом чтоб меня повесили за его грехи. Я ему твердо сказал: не подпишу!

― А если его к суду привлекут?

― А мне что? За что я-то должен отвечать? Я тут при чем? Я на себя возьму, а потом к суду привлекут меня?

― Дорогое оборудование?

― Сто пятьдесят тысяч рублей! Это не шутки — придется всю жизнь выплачивать. К черту! — В другой раз он сказал: — Разбегаетесь? И ты хочешь бежать, Юрыч? Бегите, черт с вами! я не пропаду!! ― Злобно и неуверенно произнесенные слова он отсек рукой, напряженно повернул шею и быстро посмотрел на Юру красными налитыми глазами.

Юра не смутился, но почувствовал неловкость. Ему неприятны были и сам Жуков, и его откровенность, которая словно обязывала к сочувствию и преданности, к какой-то ответственности за его дела. Все это было ему не нужно.

Первое, что сделал Жуков, вступив в должность, отгородил шкафами себе что-то вроде кабинета, поставил три стола буквой Т, достал где-то полдюжины новых стульев с красной обивкой, себе лично ― кресло с подлокотниками, в котором он воссел, как фон-барон. Сотрудники смеялись за его спиной, но такие люди, как Томашевич и Фурсенко, негодовали.

Затем он вступил во владение всеми шкафами и сейфами, взял под контроль ключи от всех замков и начал переставлять мебель в своей загородке, расставлять картинки, словом, устраивать уют — оборудовать «кабинет начальника», видимо, где-то в прошлом он подглядел свой идеал и теперь, невольно или намеренно, воплощал его в жизнь. Юра несмотря на то, что хорошо знал его, был удивлен, когда Жуков — прежде работы, прежде самых неотложных дел ― затеял свистопляску с телефонным аппаратом: сначала он забрал его к себе, скоро ему надоели непрерывные звонки и хождение сотрудников, он попытался присоединить к этому номеру одну из лабораторий первого этажа, отобрав себе их номер, недаром он стал фигурой в институте ― но афера не удалась, там уже было три комнаты на один телефон, тогда он смирился, поставив себе параллельный аппарат — щегольски новый, особой приплюснутой формы; он поставил себе на стол еще два аппарата — внутренний институтский, всегда не работающий, и прямой к директору — итого на столе у него было три аппарата, они его полностью удовлетворили, украсив кабинет именно так, как ему хотелось.

За четвертинку гидролизного спирта пьяница-электрик приспособил ему блокировку к городскому аппарату, и теперь, когда Жуков поднимал трубку, другой аппарат выключался, и там ничего не было слышно. Впрочем, шкафы, не доходящие до потолка, все равно не обеспечивали звукоизоляции, и находясь в кабинете, Жуков отчетливо слышал все, что делалось в остальной комнате, так же, как люди в комнате прекрасно слышали Жукова в его кабинете, и он мог с ними переговариваться, оставаясь на месте, что он и делал, если вопрос был неотложный.

Уже не отвращение, а, скорее, изумление испытывал Юра, наблюдая это непреклонное желание самоутвердиться, не только упрочить, но и выразить собственное я, эту потрясающую любовь к власти. Какая-то мысль нарождалась в его мозгу, Юра сосредоточился напряженно, чтобы уловить ее; мелькали в сознании образы полководцев, великих государственных мужей прошлого, их судьбы, итоги ― сопоставление с тщеславными потугами Жукова, базирующимися на столь убогом материале, было оправдано. Принципиальной разницы не было: двадцать тысяч артиллерийских орудий или четвертинка гидролизного спирта, триста крепостных твердынь или три телефонных аппарата, восемьдесят тысяч кавалерии, двести тысяч пешего войска и четыреста слонов или восемнадцать техников, инженеров и научных сотрудников. Главное было ― власть и постоянное движение, подтверждение власти: самоутверждение через власть. Молния сверкнула в мозгу: наполеоновый комплекс — тот самый, который содержался в сотнях и сотнях людей задолго до рождения Наполеона, людей, возносящихся наверх на одно мгновение их жизни, перед тем как сгинуть унавоживающих землю тьмой тем себе подобных двуногих созданий — не для того, чтобы добыть пропитание, удовольствие, сверх-удовольствие, роскошь и прочее подобное, они это имели, и они рисковали всем, в том числе и самой жизнью, и кстати, тоже не для того, чтобы защитить ее, — ради самоутверждения, ради власти. Юра подумал, что это? природа человека? или психическое заболевание некоторых людей, пусть даже многих? — наполеоновый комплекс? Самовыражение одно из фундаментальных свойств человека, стало быть, тщеславны поголовно все: нам хорошо известно с детства, как трудно слушать другого, насколько интереснее и легче говорить самому.

Все сотрудники видели, как по-детски радостно, возбужденно, корыстно, по-скупердяйски, жадно и нагло Жуков ухватился обеими руками и ногами за лабораторный спирт, налитый в пятилитровую стеклянную бутыль с притертой пробкой, как он наливал его в четвертинки, пузырьки, флаконы из-под одеколона, майонезные баночки, поллитровые банки и получал взамен шелковые шторы на окно — вместе с работой — новую электропроводку в кабинете, дверь, переставленную в другую сторону, резину и особую смазку для автомобиля, все понимали: человек делает дело, догадывались, что видят они далеко не всё, самые главные бутылочки и бутылки, видимо, фигурируют вне институтских стен. Глаза его выдавали радость, когда он приближался к сейфу, он был полностью счастлив, распоряжаясь спиртом.

Он начал следить за дисциплиной сотрудников — подчиненных — мелочно, деспотично, пробегая по комнате, успевал взглянуть, что лежит у Юры на столе, не читает ли он книгу, и заводил с ним в дружеской форме разговор о поведении на работе. Он делал выговор Томашевичу, перекрыв ему все пути наверху, и не оставив никакой надежды на выделение его группы в самостоятельную единицу, кричал на него так, что было слышно далеко по коридору.

Когда Юра зашел в их комнату, Томашевич сказал, с ненавистью глядя на него:

— Ваш приятель ― прожженный тип, и вы с ним заодно.

— Пусть он будет ваш приятель, — сказал Юра. — Я вам его отдаю целиком.

— Вы нехороший человек, — сказал Томашевич со злостью.

Юра не смог удержаться от возмущения, но все еще попытался свести на шутливый тон.

— Стыдно вам, Борис Михайлович, при вашем уме и вашей мудрости... не уметь отделять одно явление от другого.

Алла Кузьминишна смотрела мимо него со злобой, она тоже покраснела от возмущения. Вот мегера, подумал Юра, это она накручивает Томашевича.

— Ты, Юра, занимаешься двурушнической политикой, — произнесла она грубо, и это было не похоже на те грубоватые шутки, которые были приняты между нею и Юрой.

— Я вообще не занимаюсь никакой политикой!

— Нам не о чем с вами разговаривать, — сказал Томашевич.

Юра молча повернулся и вышел, хлопнув дверью. В дальнейшем он перестал общаться с этой служебно-семейной парой, при встречах он с ними здоровался, и они сухо ему отвечали. Он стал думать о них, пытаясь проникнуть в самую суть их далеко не оригинальных отношений: в институте было несколько таких пар, сочетающих и служебные, и личные интересы; Юре всегда казалось странным подобное сочетание, служебное и личное, по его представлениям, было несочетаемо. Он не смог бы выразить точными словами, но что-то заставляло его без уважения думать о служебно-любовной истории Томашевича и Аллы Кузьминишны, здесь не было благородства, чего-то возвышенного, хотя в конечном итоге ― он перебрал все знакомые ему пары ― всегда взаимовыгодный принцип был определяющим...

— И что же Фурсенко, не уходит?

— Нет. Он лучшая опора Жукова. Так же, как он был лучшим другом у Грунина, тот молился на него.

— Странно, — сказала Вера.

— Ничего странного. Поначалу его самолюбие было затронуто. И он запаниковал, потому что Жуков в роли начальника — одиознейший тип. Но потом он увидел, что может служить ему и жить при нем не хуже, чем с Груниным ― даже лучше: Жуков ноль без палочки, ему нужны специалисты. Грунин сам был специалист. А Фурсенко любит стоять на задних лапках, лизать задницу ― он замечательный, стопроцентный подчиненный — служака старого закала. Когда начальник потонет, он в его сторону не плюнет, но пока он начальник — он преданными глазами смотрит ему в глаза, и с полной искренностью. Таков Жуков. Так что они даже почувствовали родство душ.

— А ты?

— А что я? Я ненадежный тип, я никому никогда не угождаю, — сказал Юра. — Такие, как Жуков, терпеть не могут независимых людей: им нужны подчиненные и приниженные, еще ниже, чем они, или притворяющиеся ниже их, это одно и то же. Такой Жуков, как он есть, делаясь начальником, становится опасной личностью, но если он к тому же рассуждает о деле, о том, что он хочет сделать лабораторию, и больше ему ничего не надо — в таком случае он уже не просто опасен, от него нужно бежать сломив голову! Вопрос, куда бежать?

— Юра, ты должен с ним поговорить. Я прошу тебя, я понимаю, как тебе неприятно. Но я все передумала, это единственная для меня возможность. Чтобы ты поговорил. Больше некому.

— Не буду я с ним говорить.

Натолкнувшись на противодействие, она сразу раздражилась и готова была взорваться, смотрела на него с напряженной требовательностью.

Он внутренне съежился под требовательным взглядом, на секунду им овладело чувство вины, будто он в самом деле обязан был подчиниться ее требованию.

С тех пор, как Жуков сделался начальником, Вера не заходила к ним в комнату. Она звонила Юре по телефону или передавала через кого-нибудь, чтобы он вышел в коридор. Они уединялись на лестнице, в библиотеке или в актовом зале, когда тот был свободен, и разложив какие-нибудь бумаги, делали вид, что работают. У нее были серьезные неприятности, правда, не такие, по мнению Юры, из-за которых надо лишать себя или кого бы то ни было жизни. В особенности для женщины это не следовало считать чем-то катастрофическим: работу Вера не потеряла, зарплату ей не убавили, и если бы ее идеалом была спокойная — без дерганья и затрат нервов, и переутомления ― работа, то она ее уже имела. Но внутренний зуд постоянной неустроенности не давал ей успокоиться.

Началось все для. Веры с большой надежды: уволили Калюжную. Но вскоре, при изменении структуры института, было пересмотрено штатное расписание, и произошли многочисленные перемещения вверх и вниз — Веру с должности старшего научного сотрудника сместили на должность младшего научного сотрудника. Не успела она погрузиться в переживания катастрофы — буквально через два дня, так как работников не хватало, а свободные ставки в отделе оставались ― ее сделали исполняющей обязанности старшего научного сотрудника, сохранив ей ее оклад сто шестьдесят рублей. Таким образом, ничего не изменилось, если не считать, что она теперь формально была «ио», и ее это не устраивало: она с ее знаниями языков, с ее способностями беспокоилась за прочность своего положения. Она никак не хотела понять, что высокий профессиональный уровень, достижения по работе, трудолюбие играют второстепенную, третьестепенную роль, в сравнении с спокойными, доброжелательными, располагающими взаимоотношениями на своем уровне и с начальством. Когда ей стало известно, что ее сотрудницу Кудрявцеву, бесцветную и ограниченную женщину, многим ей обязанную, поставили ио начальника отдела, она была вне себя от горя. Она подозревала Жукова, было неясно, справедливо или нет, настолько ли он обладал влиянием на дирекцию, чтобы снимать с должности и назначать на должность, сводя счеты с неугодными людьми. Вера находилась в состоянии объявленной войны с ним, хотя она не выступила весной на собрании, не ходила к директору — но в частных беседах без счета делилась своим откровенным мнением о Жукове, и он мог решить, что она мешает ему.

— Значит, не хочешь помочь товарищу в беде, — сказала она Юре, сжимая сухие губы.

— Я с ним не буду говорить, — повторил Юра. — Это бесполезно, ничего не даст, наоборот. У меня с ним сейчас далеко не лучшие отношения. Но я тебе более скажу. Не нужно. Ничего тебе не нужно. Сиди спокойно. У тебя все нормально. Никто тебя не тронет и через сто лет, и через двести лет, а столько тебе не надо. Не суетись, Верка, суета твоя — это единственное, чем ты можешь себе повредить.

— Опять ты учишь. Вот он ты весь, при всех твоих красивых словах — равнодушие!.. Равнодушие, лень, чтобы только твой покой драгоценный сберечь — ничего больше!

— Ну, опять ты о равнодушии... Скажи еще об эгоизме.

— Да пойми ты, что я ― я могла быть начальником отдела! Если бы не этот наш общий друг, подонок!.. ― Юра с изумлением смотрел на нее. — Для тебя новость?

— Новость. Зачем тебе надо?

— Надо! А что ж ты думаешь, я должна спокойно ждать, чтобы такой Жуков или другой подобный пришел с кондачка — и все мои труды, кровью добытые результаты коту под хвост?!

— Верка, при чем тут кровь?.. ты просто работаешь, служишь: это надо делать спокойно. Зачем ты все делаешь с душевным надрывом?

— Потому что обидно! Ты на секундочку отвлекись от своих олимпийских высот, спустись на землю, снизойди к нам, простым, серым людишкам...

— Ну, опять ты...

— Встань на чужую точку зрения — нельзя же только со своей колокольни смотреть. Если тебе ничего не надо — ну, ты такой святой ― это не значит, что другим людям не нужна интересная работа, обеспеченное будущее...

— Я не против интересной работы. Но зачем тебе быть начальником? Тебе зачем это надо?

— А как же, Юра? Я очень много сделала — хорошего, интересного, нужного. Мне обидно, если это кому-то достанется. Почему я должна терять?

— Да-а...

— Ты меня, конечно, порицаешь, ― Вера ехидно улыбнулась, ― за карьеризм.

— Да нет...

Она сжала сухие губы, лицо ее приняло жесткое выражение.

— Почему, в самом деле, нужно потворствовать всяким проходимцам, неучам, непорядочным людям? Малокультурным?.. В конце концов, вот это им развязывает руки, чтобы еще больше злоупотреблять нашим слюнтяйством и малодушием... или ленью. Мы скромничаем, а они рады стараться: вот что безнравственно! Наше отношение, наше равнодушие — а не заслуженное стремление и право на ту должность, которой я соответствую и которая мне по плечу!.. Поговори с Жуковым, ты хорошо на него действуешь, он тебя послушает. Только ты один можешь его вразумить. Я бы сама ему объяснила, но он, дурак, пробегает мимо, не разговаривает, у него на меня резко отрицательная реакция. Объясни ему, что я ему не враг. Пусть не валяет дурака, иначе... Я скажу тебе одну тайну, но только, Юра...

— Тогда не говори.

— Слушай, и потом сразу забудь. Андрей может мне организовать звонок директору с самого высокого уровня... Ты понимаешь, о чем я говорю? В общем, из ЦК, из отдела культуры. Более, чем достаточно, чтобы меня прикрыть от любой немилости: уж как-нибудь посильнее моя защита какой-то там райкомовской руки Жукова — она моментально уйдет в сторону, и он останется голенький. Но я хотела бы не делать этого: лучше, чтобы все решилось у нас здесь, внутри, в нашей конюшне, не вынося сор из избы. — Она на секунду сжалась, и глаза ее блеснули дикой злобой. ― Подонок!.. Я Андрею рассказала, он мне предложил такой вариант, — шипела она, стараясь говорить негромко, — что этого друга вообще здесь духа не останется!.. Он не понимает, как директор может терпеть такого проходимца: он ведь знаком с ним и хорошо знает, чего он стоит. С ним достаточно полчаса поговорить, чтобы все о нем стало ясно.

Юре сделалось тошно слушать ее. Он готов был на любую грубость: подняться и уйти от нее. Но, к счастью, им опять овладела сумасшедшая мысль: он снова подумал, что Вера все знает о нем и Вике, Вика поделилась с ней, и они обе обмениваются мнением, разговаривают на эту тему, которая сделалась для них обычной. Он сидел, парализованный своим подозрением. Ему казалось, что Вера искусно притворяется, потешаясь над ним в глубине души, сохраняя контакт с ним только потому, что Юра нужен ей.

— Сидите, два голубка?.. — К ним подходил Фурсенко, они сидели спиной к двери и не видели его; кроме них, в читальном зале никого не было. — Вера, он опять пытает тебя переводами? И опять бесплатно? Пора с него потребовать ценный сувенир.

— Нет, Коля. — Она натянуто рассмеялась. — Наверное, это я пытаю Юрия Игоревича.

— А ты его как? по законам средневековых инквизиторов? Кстати, Юра, ты у нас любитель исторических и философских чтений, я тут недавно интересную книгу держал в руках — недолго, дали просто вот, что называется, не выпуская из-под контроля. Тебя, видимо, она бы заинтересовала. Это — свод всех инквизиторских пыток, включая подробные описания, рекомендации, регламент времени... Такой толщины том. Кошмар! Кошмар... Ужас какой-то. Волосы встают дыбом!

— Я себе представляю, ― сказала Вера. ― Как вы, Коля, могли спокойно читать такую мерзость?

— В том-то и дело, что не спокойно. Честное слово, тошнить меня начало — и оторваться не могу. Гипноз кошмара: так, я думаю, удав гипнотизирует свои жертвы. Невозможно преодолеть... какой-то... паралич воли.

— Вы больше не хотите бежать отсюда?

Вопрос застал его врасплох. Глаза его замаслились смущенно — и боязливо.

— В смысле? — спросил он после маленькой запинки.

— Вы подыскивали работу себе.

— А-а... нет. Разве было такое?

— Ну, если вам удобней, чтобы ничего похожего никогда не было... — Вера засмеялась принужденно и сухо, и не без иронии, но такой едва заметной, что светский тон был мастерски соблюден ею в разговоре. — И начальник вас устраивает?

— Вполне. А знаешь, откровенно говоря, он неплохо умеет организовать дело. Он, конечно, звезд с неба не хватает. Но организаторские способности, несомненно, у него...

— Имеются?

— Да не только имеются ― на довольно высоком уровне они у него. ― Оправившись от смущения, он говорил мягко, с обычной для него какой-то жалобной, вкрадчивой манерой, весьма к нему располагающей. — Потом, учти, главное что на работе? настоящее дело. Оно у меня есть. Солидное, капитальное: перспективная тематика. Новый прибор на микроэлементной базе. На много лет, до пенсии хватит. Что еще человеку надо? а? В наш железобетонный и военизированный век?

— Я же говорил. Коля — стопроцентный служака. Опора начальства. Самый законопослушный, правильный, надежный, идеальный работник во всей Москве, — сказал Юра. — И в Московской области.

Они засмеялись, но Фурсенко при этом сердито смотрел на Юру.

— Да, все хорошо. Прекрасно! — сказала Вера. — И вы довольны. И Юрий Игоревич доволен. А Борис Михайлович Томашевич, мизинца которого мы все не стоим, страдает. А мы, все такие хорошие и идеальные, равнодушно отвернулись и бросили его на произвол судьбы. Помните, как сказано, что равнодушные люди — хуже палачей? Самая мразь на Земле!.. потому что это с их молчаливого согласия творится все самое подлое, самое гнусное... И вот унижают и втаптывают в грязь одного из самых достойных людей в институте, которому осталось-то, не знаю, от силы каких-нибудь два-три года... А мы отвернулись, как будто нас не касается. Но если человека не привести в норму, то он сегодня распоясается на Томашевиче, а завтра на вас, на тебе...

― Ну, что тут скажешь? ― чмокнув языком, сказал Фурсенко.

― А ты... — Вера резко повернулась к Юре. — Знаешь, как он на тебя обижен?

― Он у меня уже в печенках сидит, — сказал Юра. — Как я могу ему помогать и что-то предпринимать, если он откалывает свои стариковские фокусы? это маразм какой-то.

― Маразм!.. Когда он тебе был нужен, и Коле, и Жукову ― вы не говорили, что у него маразм!.. А сейчас вы не можете вместе — и меня привлечь, если надо, и Аллу Кузьминишну — заставить зарвавшегося скота!..

― Тс-с, — сказал Фурсенко, быстро отвернулся от них и взял со стеллажа реферативный сборник, раскрыл и уткнулся в него носом.

Они с запозданием услышали, как скрипнула дверь, в читальном зале стоял Жуков и молча смотрел на них поочередно, ничуть не смущаясь, но все-таки во всей его фигуре и в сжатых челюстях было видно напряжение. Он так стоял с минуту, не двигаясь с места.

Вера покраснела и, перебирая бумаги на столе, залепетала что-то об английском патенте на автоматическую проявочную установку.

― Зайди ко мне... Когда освободишься, ― сказал отрывисто Жуков, обращаясь к Фурсенко.

― Да что там... Я могу... Пойдем, ― сказал Фурсенко и вышел вместе с Жуковым из читального зала.

― Тьфу ты черт!.. Принесло его, — сказала Вера, приходя в себя. — Именно в самый нужный момент его приносит. У него звериное чутье. Он слышал, как я говорила о нем и о Томашевиче?

― Вряд ли. Не расстраивайся. Даже если он и уловил последние несколько слов, он все равно не понял, о чем речь.

― Да?.. Черт возьми! Невероятно. Именно в тот самый момент. Ты напрасно думаешь, что он не поймет, для него полслова достаточно: на такие вещи он сообразительнее нас с тобой. Если он услышал, все пропало. Ты уже понял, что это за личность — злопамятный, жестокий... Он мне по гроб жизни не простит, что я его обозвала зарвавшимся скотом.

― А ты разве так выразилась?

― А! Ты всегда все, что я говорю, пропускаешь мимо. Ко мне ты всегда относился наплевательски!

― Вера... Ну, что ты?.. Ты для меня, — Юра улыбнулся, — одно из самых прекрасных и женственных созданий.

— Если бы.

— Я уже не помню, что ты так о нем сказала.

— Зато он не забудет. Он даже вот такусенькую обиду не забывает, а еще горланит повсюду — сам о себе — что у него широкая душа. Мелочный... узкий... Карьерист! типичный... И когда Коля вошел, мы тоже о чем-то говорили важном, он мог услышать. Не помнишь?

— По-моему, ты как раз замолчала.

— Мы его поздно заметили, он мог раньше зайти.

— Ладно, на будущее, прежде чем сказать, будешь оглядываться себе за спину. Теперь-то чего? Что было, то сплыло. Фурсенко — хамелеон и подхалим, но, по-моему, не сплетник. Можешь не волноваться... Он ничего не слышал.

— Юра, ты подумай, что я сказала о Борисе Михайловиче. Надо остановить Жукова. Мы обязаны защитить от него старого Томашевича. Как он с ним разговаривает!.. Томашевич всю жизнь мечтает иметь самостоятельную... сектор хотя бы... Это Жуков ему помешал. Сделал все, чтобы не отпускать от себя, питаться его мозгами — и, кстати, твоими тоже! Сейчас, при реорганизации, у них была самая реальная возможность получить сектор...

Она говорила возбужденно и торопливо, потому что Юра поднялся уходить, шипящим приглушенным голосом она сыпала слова; но это уже было на нервной почве: так часто бывает у людей, особенно у экзальтированных женщин, после сильного потрясения.

Юра замедлил свое восприятие, отстранился внутренне. Он сказал себе: она хочет обострить обстановку, ей нужно нагнетание, похоже, она всерьез намерена схватиться с Жуковым и готова, если потребуется для победы, спалить целый институт с его обитателями. Ну, женщина! Она хочет и меня втянуть. Он поежился, почувствовав себя неуютно, и твердо решил ни при каких обстоятельствах не поддаваться ее провокации. Он вспомнил, как в прошлом она, поссорясь с человеком — на короткое время — всеми силами добивалась в период ссоры от Юры, чтобы он не просто порвал отношения с этим человеком, часто порядочным и добрым, но сделал его своим лютым врагом.

дальше >>

________________________________________________________

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.