Роман Литван

Роман Литван. МЕЖДУ БОЛЬЮ И ВЕРОЙ

(Роман. М.: Издательство «Книга», 1989)

Глава четырнадцатая

— Так ты с ним поговоришь? Юра, поговори с Жуковым, я на тебя надеюсь.

— Я посмотрю по обстановке. Не обещаю. Не дави на меня.

— Я не давлю, а прошу! Недаром и Борис Михайлович считает, что ты равнодушный эгоист!

Она шла за ним по коридору, но в тот последний отсек, где находилась дверь в их комнату, не вошла и свернула в проход, ведущий на лестницу.

Юра тяжело вздохнул, удрученный ее требовательностью. Он чувствовал себя виноватым и обязанным перед ней, и делая ему замечания, она, как назло, не переходила границы дозволенного: у него не было повода поссориться с ней. Она чувствовала его настроение, расчетливый ум ее пересиливал истерическую натуру.

Душевные запросы справедливости, приверженность доброте, благородству, нежность и ранимость чувств, неприятие вульгарности и низменности поступков и отношения к людям, ненависть к злобе сочетались у Веры с непониманием своего эгоизма, грубости, недоброты, психопатство увлекало ее на постыдную яростную всепробивающую устремленность к личной, выгодной цели, и сколько иногда из нее исходило злости, она предавалась сомнениям и самокритике задним числом. Юра давно не заблуждался на этот счет, но то, что она рвется к власти, было неожиданностью.

Он подумал, какая она чужая, чуждая, она казалась ему всегда более утонченной.

Света, ее подопечная, сдала экзаменационную сессию и ушла в очередной отпуск. В Москве стояли жаркие, тропические, обессиливающие дни. Вера готова была не воевать с Жуковым, возобновить дружбу, не держать зла, забыть свои возмущения, обиды, подозрения.

— Ну, как она? Продолжает мельтешить? Не живется бабе без хлопот. ― Жуков вышел из своего кабинета и остановился возле Юры. — Идиотка. Ей место в сумасшедшем доме. Она считает себя чуть ли не красавицей и «аристократкой». Прет как танк!.. Она настоящий носорог: по трупам пройдет. — Он помолчал. — Чего она хочет от тебя?

— Ничего не хочет.

— Пристает с ножом к горлу? Чтобы ты мне яду в компот подсыпал?

— Вы оба идиоты, ― сказал Юра. ― От вашей дурацкой вражды вы оба проигрываете. Верка о тебе очень по-доброму отзывается...

— Чихал я на нее! и на ее отзывы!

— Ну и зря.

— Ты, может, считаешь, что я виноват? Она поносит меня по всем этажам! Благодаря ней весь институт узнал, что у меня с Томашевичем не в порядке — он столько не раздул, сколько она. Кузьминишна не так раздувала, как она! Кто такая Гудилина, какое ей дело? Что? она в нашей лаборатории? Ее лично касается? Дрянь!..

— Не такая она, в общем, дрянная баба, — сказал Юра. — На нее можно положиться, она не продаст.

— Ничего себе, не продаст... Я тебе скажу, что это, — Жуков сморщился от отвращения, — худшее на сегодня дерьмо, какое только можно себе представить! Ты знаешь, что она обо мне говорит, твоя надежная раскрасавица?

— А ты веришь человеку, который тебе передал?..

— Безусловно!

— Может, он специально подливает масло в огонь?

— Я тебе не скажу, кто, но уже не один человек... Не один — многие мне пересказывают... Очень интересные беседы проводит по коридорам Вера Дмитриевна Гудилина! Не долго ей осталось. Я хочу, чтобы ты знал все. Раз уж так нас рядом столкнуло вместе... чтоб ты знал, я вынужден защищаться. Она лезет даже в тематику нашей лаборатории. У нас липовые темы, бестемье — что это такое? Что она? всесоюзный контролер?!.. Я уже не говорю про то, что я торгую научной поликлиникой, пользуюсь незаконными командировками в курортные города... Я за весь год был один раз в Вильнюсе, и то на конференции НТО два дня. Вместе с Рашидовой. Что тут незаконного? Можно у нее узнать, если ты мне не веришь, мы утром приехали, отсидели день на проклятой конференции, весь следующий день опять, а вечером мы выехали в Москву. Остальные мои командировки в Тулу, в Сумы, в Смоленск — могу уступить Гудилиной, если она очень жаждет.

— Я узнаю... в самом ли деле она об этом болтает. И зачем, и какими словами, и с кем... Не верится мне... Нет. В любом случае, надо кончать всю бадягу.

— Ну, нет, я ей по гроб жизни не прощу. Ты что! Чтобы я терпел от какой-то!.. Я ее в бараний рог скручу! Она здесь не будет больше по коридорам... по этажам... разводить вонь! Пусть воняет в другом месте!

— Помиритесь, а? Прекратите...

— Ни за что!!

— Вам нечего делить. Кроме вашей дурости. Учти, Леша, одно интересное мое жизненное наблюдение. Даже если человек тысячу раз прав — участвуя в грязной истории, он пачкается в грязи: окружающие люди смотрят одинаково на всех участников. Одинаково пристает грязь и к Гудилиной, и к тебе.

— Она первая начала. Поздно поворачивать назад. На мое счастье, она каким-то боком задела Катина. Он на нее заимел такой зуб!.. Ты знаешь Катина: легче разжать зубы бульдогу, чем Катину.

— Да, в хорошей ты, Леша, компании.

— А я ничего. Теперь все зависит от Катина. Член Совета, доктор наук. Он ей вставит хорошее перо — и полетит Гудилина... далеко.

— Катин такой же доктор наук, как мы с тобой балерины. Типичный убийца во фраке. Он, наверное, украл у кого-нибудь диплом доктора.

— Ну, почему? Почему? Дипломы за здорово живешь на выдаются. У него много трудов. С ним считаются в ВАКе. Уважаемый человек. Близкий друг академика Шеина.

— Это мы наслышаны... И тебе Верку не жалко?

— Ни капли!.. Она чего хотела, то и получит.

— А если она придет с тобой поговорить?

— Мне с ней не о чем говорить. Юрыч, я ее не трогал. Жила бы и жила, и не будь она дурой, помогала бы мне укрепиться: ей бы тоже было неплохо при мне. А так... Нет. Вот с Томашевичем... он крутил, вертел, пока, наконец, мне это не надоело, я с ним сел и сказал ему твердо, четко, но по-хорошему. Хотите мирно жить? У вас будет все. Надо вам — пишите книгу, сидите дома, вообще не ходите сюда. Любое направление, какое хотите, — пожалуйста! я вас поддержу. Всегда вас прикрою, будете работать в полное свое удовольствие. Но не мешайте мне! Не мешайте и мне тоже! Не вредите мне, Томашевич! Я не допущу, чтобы мне кто бы то ни было вредил!.. Не хотите нормально работать со мной — вот вам бумага, пишите заявление об уходе, я вам подпишу с завтрашнего дня, без проволочек!

— Ты так ему сказал?

— Да! Старик обалдел. Жаль, что ты его не видел. С тех пор все тихо и спокойно. Всё он прекратил. И все хорошо. Я ему разъяснил русским языком. Ему восьмой десяток. Для нас с тобой он Томашевич. Но наверху все чихали, никого это не волнует. Его уже хотели вытолкнуть на пенсию. Если бы не я, его бы уже не было здесь.

— Правда?

— Да! Работайте ― я вас буду прикрывать ― но мне не вредите! Помогайте!..

— Да, если это правда — ради чего вообще люди стараются?.. Томашевича — на пенсию. Уму непостижимо.

— Да чего ты все носишься с твоим Томашевичем! Томашевич — вчерашний день. Что ты, глупее его, что ли? Надо тебе сидеть в библиотеке — нет вопросов. К врачу — в любое время. Если трудно приходить утром, скажи — можешь ходить к одиннадцати. Договоримся! Со мной можно жить, Юрыч. Выкинь из головы всякую тревогу, работай. Мы такие дела с тобой закрутим, что ты не захочешь оторваться от работы. Грунину, никакому Томашевичу не снилось. У меня есть идеи. Но, прошу тебя, не пытайся помирить меня с Гудилиной. У меня к ней отныне отвращение никогда не пройдет. Это — поганейшая баба. Нет, я не к тому, чтобы ты с ней порвал дружбу, это твое дело: дружи, хоть целуйся. Но — пойми меня!..

Да... подумал Юра с усмешкой, у него идеи. Идеи Жукова. Сумасшедшее дело!

— Хватит тебе, Юрыч, — сказал Жуков, — только для себя. Сколько можно? Когда-нибудь надо на широкий простор оглянуться... Для общего дела поработать.

— Нет, уважаемый, для себя — это ты. Человек для себя. А я — человек в себе.

— Никакой разницы.

— Да нет. Абсолютно разные человечьи сущности.

Он подумал: для себя — в твоем понимании — мне не нужно... не только не нужно, противно! ― но удержался и объяснять ничего ему не стал.

Юра был перегружен своей работой, непрестанная работа мысли требовала покоя, одиночества — без помех и посторонних раздражителей. Он стремился к своему творчеству, к своему ДЕЛУ, и он хотел не раздражаться, не суетиться, не злиться; какое-то время поневоле отнимали служебные дела, но он все свободные силы употреблял на то, чтобы контролировать свое душевное состояние и беречь каждую минуту для настоящего ДЕЛА. Это было такое чувство, покоряющее целиком душу, что вот теплится в нем огонек, «искра Божья», и он должен выпестовать и передать дальше сколько удастся неповторимого света, кощунством было бы — любой ценой, напряжением сил, отказом от любимых дел: общение, гости, ленивые минуты, театр и многое другое — не прислушаться к хрупкому огоньку, дать погибнуть, не отдать людям. Сил не хватало, времени не хватало; это был его крест. Ему нужен был покой.

Когда Жуков или Вера приставали к нему с их злыми и ненужными разговорами, скучными, неинтересными, мелкими заботами, которые для них самих заслоняли весь необъятный мир, Юра прятался душою в изолированную область, неподвластную беспокойству, становился закрыт и недоступен, отвечая на докучные приставания только для блезиру первое, что приходило в голову, чтобы отделаться от них. Как они были скучны — и он, и она — скучны и неприятны. Их поведение было гадко и претило ему. Они оба были ему безразличны со всеми их возмущениями, ненавистью, злостью друг к другу и одинаковыми подробностями. Но когда он услышал от Жукова хладнокровный план — с гарантией на успех благодаря Катину — план, грозящий Вере подлинно серьезными неприятностями, в нем тотчас пробудилось естественное сочувствие к слабому, и интересы его сместились в сторону Веры, судьба которой вдруг стала для него небезразличной. Она не давала ему забыть о ней. Интенсивность встреч и разговоров с Верой была тяжким для него испытанием. Теперь он считал себя обязанным выслушивать ее, утешать, помогать чем только можно. Но ее претензии, ее требования далеко превосходили его возможности, и когда она, так же как и Жуков, пропускала через Юру свои планы, свои закулисные интриги, а Юра, преодолевая отвращение, пытался успокоить, объяснить и умерить ее нетерпеливые требования, она взрывалась яростью, он слышал неизменный повтор:

— Равнодушие!.. Равнодушие!.. ― Злоба ее возрастала, вплоть до ненависти и полного с ним разрыва, заметив участие Юры, она тем более ненавидела всякую задержку: кажущаяся ей медлительность Юры не имела оправдания.

Она возмущалась Жуковым, кипела гневом, не понимая, что рвачество ее и Жукова — это равноценные свойства. Жуков тоже этого не понимал и, приходя к Юре, в свою очередь, пропускал через него озлобленность, возмущение Верой, изворотливые, подленькие достижения ума. Только у другого каждый из них видел отчетливо презренные штрихи поведения. Юра наблюдал, как оба они злятся, ненавидят, возмущаются и не догадываются, что это как будто двое ломятся в спасательную шлюпку, а место там одно, и вот они оба обвиняют друг друга в эгоизме, в жестокости, хитрости и прочее, но каждый хочет сам занять это место.

— Подонок, — сказала Вера. — Омерзительная личность. Ну, больше я не намерена деликатничать. С бандитами — по-бандитски. Иначе они нас голыми руками переуничтожают. Мерзавец! Я разрешила Андрею начать действовать. Я ему покажу, у кого больше связи! Он приползет как последний червяк... дрянь!..

Эта аристократка, эта утонченная натура не способна была себя увидеть со стороны. Юра зажался и сидел с серьезным, непроницаемым лицом, опасаясь неприятной выходки.

Вера не впервые рассказывала ему о своих переговорах в Техническом управлении министерства. В министерстве в отделе стандартизации был чиновник по фамилии Рыков, случайный, некомпетентный молодой человек, но зато высокого роста, плечистый, для солидности он поджимал губы так сильно, что углы рта у него опустились книзу и щеки преждевременно обвисли, как у пожилого, заматерелого на чиновничьей работе служащего; он вообще был не полиграфист и в полиграфии не смыслил, по-видимому, родной дядя или тетя пристроили его сюда для карьеры. В нем было много молодого задора и амбиций, тем больше, чем меньше было знаний.

На Веру его самоуверенность подействовала самым отвратительным образом. Она не смогла убедить Рыкова, чтобы он завизировал Положение об институтской картотеке, а это был ее шанс противостоять наступлению Жукова и Катина. Она наговорила грубостей. Рыков, очень бойкий на язык— «Софронов в кубе по подвешенности языка», с ехидством заметила Вера — не стал терпеть ее грубости. Расстались они враждебно. И, конечно, Рыков изложил своему начальству неблагоприятное мнение о затее Гудилиной. Впрочем, это был чрезвычайно мелкий для них вопрос, более важные дела занимали их, например, где в такую жару надежнее клюет подлещик: на Тишковском или Михалевском водохранилище — не хотелось впустую провести выходные дни. Но, скорей всего, Жуков и Катин перебежали ей дорогу, все было решено здесь до ее прихода.

Вере сделалось известно, что Жуков в дирекции и в партбюро лишил ее последней возможности продвинуть полезное дело, а вместе с ним и продвинуться самой наверх. Кудрявцева, ио начальника отдела, придя с оперативки у директора, позвала Веру в свою комнату и тут, оставшись с нею вдвоем, заплакала, стала рассказывать, как пол-оперативки прошло в обсуждении тупиковых направлений отдела, как говорил Жуков о бесполезности, ограниченности, необоснованности предложений Гудилиной, директор принял все его доводы, а ее, Кудрявцеву, почти не слушали, правда, из любезности не перебивали, но мнение ее не учли, когда директор принял окончательное решение. Слезы текли по лицу, руки ее дрожали, она робко отводила взгляд в сторону.

— Я не понимаю... какая глупость... Я ничего не могла сделать. И Катин... тоже так зло говорил... Бессовестно... Он высказался, что на Совете ты не сможешь пройти конкурс. Что же это? Они совсем хотят... выгнать тебя?..

Обозленной до крайности Вере пришлось успокаивать ее.

— Не надо ни о чем загадывать, — сказала она Юре, грустно, задумчиво, не похоже на себя. — Ни о чем не надо... даже на час вперед... Плевать на все эти глупости. Может, через месяц все взорвемся... Думала ли я, что мама так быстро... покинет нас; а вот еще пара месяцев — и год... Да... Все это время она мне снится каждую ночь. По-разному. Сегодня приснилась жуткая история, реальная, так было на самом деле через день после... смерти. Мы с Андреем поехали отвозить ей одежду для похорон в морг... Вышел парень, или мужик, черт его знает, лет тридцати пяти, пьяница, на физиономии написано, но трезвый. Сел напротив нас за стол и говорит, надо ребятам подбросить за труды. Работа трудная, а покойник любит уход, и провожающие родственники любят, чтобы он был не шибко страшный. Что-то в таком духе — спокойно, уверенно, и смотрит на нас, как с трибуны. И вдруг он откуда-то вынимает мамину фотографию. А я не могу понять, откуда у него фотография. Я была полностью не в себе. И начинает толковать про возраст, болезни, мешки под глазами. Взял в руки карандаш и водит по лицу, показывает, как указкой. Андрей увидел, как я оцепенела, напряглась, он все понял, что сейчас будет, и быстро говорит: «Сколько?» Тот — свое. Андрей настойчиво спрашивает: «Говори, сколько, и замолкни!» А этот гад продолжает спокойно, размеренно: «Если так вот было у нее, у покойницы, раньше ― сейчас-то насколько худше. Надо все это и это, и вот тут проработать... ребята на совесть стараются, если подбросить... Этта кто соображает насчет покойника, тот понимает: одно дело видеть до, а другое дело — после смерти. Ухудшается личность человеческая значительным образом... всегда мы этта видим...» Представляешь мерзавца? Мне его убить захотелось, ни в коем случае не давать ничего. И я в таком состоянии была, что окружающие люди, их взгляды, мнение действовали на меня не больше, чем на твердокаменную какую-нибудь стену. Даже этот морговский мерзавец почувствовал и смутился: моя воля ожесточилась на него. Но, с другой стороны, я помнила, меня к маме уже не подпустят, а он, когда от нас уйдет, именно он к ней приблизится, и его руки будут касаться ее тела... Ох, кошмар. Но я так обозлилась на него, мне не хотелось ничего хорошего сделать для него. Поганый, мерзкий тип! Так вымогать. Так издеваться — и когда? в момент, когда у людей страшное горе: пользоваться горем человеческим, наживаться на смерти... Он сказал Андрею: двадцать пять рублей. А я вдруг угрюмо и резко, так что оба они опешили: «Двадцать... хватит двадцати». Я хотела ему глаза выцарапать; но хоть не полностью удовлетворила просьбу его.

Юра с вниманием смотрел ей в лицо. Ее рассказ сделал его вновь открытым и доступным переживанию. Они сидели за столом в актовом зале.

— Что же этот тип?

— Ничего. Проглотил. Он даже как-то стушевался и еще сильнее стал дрожать. Я забыла сказать, что во весь наш разговор он вздрагивал, его передергивало, ну, как бывает у замерзших пьяниц, когда они трезвые. Наверное, действительно у меня что-то такое выделяется на мерзавцев... биополе? Они меня поэтому все терпеть не могут, и слава Богу! Я горжусь этим... Потом, на похоронах, я его опять увидела, он привел другого типа ― видно, старший у них. Я думаю, что он специально полюбопытствовал посмотреть на меня, такое уникальное явление: видно, я единственная, кто не поддалась. Мы все настолько в таком состоянии удрученные и понурые... А тот первый гад врал, что придет в голову, он думал, что я не видела маму, а ведь ее из дома забирали; после смерти у нее лицо стало такое красивое, как в молодости.

— А фотография?

— А, это в первый день. Андрей ездил к ним оформлять справку, с паспортом. А в паспорте лежали мамины фотографии, одна выпала. Или они нарочно украли.

— Да, негодяи высшего сорта.

— А по-моему, обыкновенные люди. Зарабатывают на хлеб, на вино. Не удивляйся... Они серые, ни крупинки культуры не нюхали, по крайней мере, какие они есть подонки, такие они есть ― не изображают из себя порядочных людей. Тут не поймешь, кто хуже. Но я думаю, такие, как Жуков и Катин, им сто очков вперед дадут по низости и подлости. Тебя не касается, и ты спокойно поплевываешь, главное, тебе хорошо. А ты вдумайся, что Жуков со мной делает и какими методами. Это — низость! Вот кто негодяй высшего сорта! Он пойдет по трупам, и ни одна жилочка в его душе не дрогнет ― состраданием, жалостью... Пустой звук для него! А ты равнодушно отстраняешься...

— Погоди, — сказал Юра. — Остановись.

— Как ты со мной разговариваешь!

— Да я только сказал: остановись. Дай мне сказать слово.

— Ты такой же мерзавец! — Она вскочила на ноги, злобой перекосило вдруг подурневшее лицо, глаза выпучились от злости.

— Ну, если ты слышишь не то, что я говорю...

— Ты сидишь, такой спокойный, в безопасности! В душе ты потешаешься надо мной...

— Верка, ну, что ты говоришь?

— Жуков — как танк! И подонок Катин, они спелись на мою погибель! А ты — я знаю, да, да! — настолько высокого мнения о себе, считаешь, что ты выше всех людей... ты забавляешься нами. Ты нас хладнокровно изучаешь. Тебе плевать на меня! Ты у меня все выпытываешь, а в душе потешаешься.

— Все. Хватит! Я не желаю слушать! Пошла прочь от меня. — У него заболело сердце, и он не приложил руку к нему, только чтобы не доставить Вере удовольствие заподозрить его в притворстве. Спазмом сдавило голову, пружина дистонии пришла в действие. Противоречивые желания столкнулись: переживание за нее, несправедливость обвинений, которые он хотел вначале опровергнуть, но такое их нагромождение сделало смешной попытку оправдаться; наступил срыв, сопровождаемый сердцебиением, спазмом сосудов, удушьем и упадком сил и настроения, все окружающее представилось в черном свете. Он словно поплыл в невесомости, стул под ним закачался, кружилась голова, и злость на себя, оттого что он не смог не поддаться злому натиску истерички и своему раздражению, мешала ему вывести себя из состояния спазма: самовнушение не срабатывало, он не мог расслабиться, он знал, что у него резко упало давление, и его злило, что теперь на несколько дней или недель вперед он будет ощущать отголоски этого срыва, которые не дадут ему нормально жить и работать.

Он уже раскаивался и хотел остановить ее, но это было бесполезно. Выкрикнув проклятия, Вера исчезла за дверью, в сердцах захлопнув ее. С притолоки соскочил увесистый кусок штукатурки и стукнулся об пол, разлетевшись далеко вокруг; один кусочек впрыгнул на стол прямо перед Юрой.

Юра рассмеялся и тут же схватился рукой за грудь, ощущая острую боль в сердце. Его скрючило, ссутулило, и боль не позволяла ему распрямиться. Он продолжал угрюмо улыбаться и щелчком сбросил серый кусочек со стола.

дальше >>

________________________________________________________

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.