Роман Литван. МЕЖДУ БОЛЬЮ И ВЕРОЙ
(Роман. М.: Издательство «Книга», 1989)
Глава четвертая
Она стояла и слышала, как дыхание с шумом выходит из открытого рта, чувствовала тянущую тяжесть в груди и в животе, отнимающую силы. Какая-то темнота мешала зрению, глаза по временам ничего не видели. Она слышала отчетливо удары своего сердца. Когда к двери прикоснулись с внутренней стороны, звякнул замок, Вике показалось, что она упадет сейчас в обморок. Она впилась глазами. Дверь отворилась. Дядя Сережа, как всегда элегантный, в костюме с иголочки, при всей его аристократической рафинированности смотрел мутно, как пропойный пьяница. У него была одна-единственная привычка, совершенно не подходящая к его внешности и всему характеру его, одна фраза, смертельно надоевшая окружающим, и он произнес ее вместо приветствия:
― Против факта не попрешь. Не по-опрешь, — протяжно, как пьяный, сказал дядя Сережа. Он опустил ладонь на лоб себе. — А-ах... Уже увезли. Поздно, дорогая.
Вика вошла, сделала шаг и прислонилась плечом к стене. Там, дальше по коридору, на входе в большую комнату, она увидела Зою. Присутствие в доме в такой час дяди Сережи и Зои было настолько необычным, что Вика не удивилась лишь потому, что ощущала страх, онемелый ужас, как бывает во сне, когда хочешь кричать, бежать, но язык и ноги не подчиняются. Слабость мешала ей видеть, слышать окружающее и самой спросить дядю Сережу, но ее обоняние ощутило запах — враждебный, противный запах, непонятно чего, воздуха больницы? только душного по-особому и тошнотворного. Этот стойкий запах окончательно погрузил ее в бесконтрольную панику и лишил воли, потому что вместе с ним от всей квартиры на Вику вдруг направились токи чего-то злого и враждебного. Она не заметила, как Зоя встала рядом с ней. Зоя обняла ее за плечи. Вика думала о дяде Сереже, как у него булькает в горле при каждом слове.
― Леночка... На восемь лет... Лучше бы я... Невероятно! В голове... невероятно!..
Из большой комнаты вышла Вера, медленно и плавно приблизилась к ней с спокойным лицом, которое на короткое время исказилось в уродливой гримасе, когда она постучала кулаком себя в грудь, говоря:
― Я мерзкая!.. я отвратительная! мерзкая дрянь!.. — заплакала неожиданно, облилась слезами и уткнулась лбом в стену рядом с Викой, крепко ухватив ее об руку. Дядя Сережа всхлипнул. Андрей попытался обнять жену:
— Ну, ну... Вера... Вера! держи себя в руках...
Она выкрикнула истерично, не поворачиваясь от стены:
— Отойди!.. от меня.
— Где мама? — спросила Вика. Он посмотрел на нее жалостливо и растерянно и тут же отвел глаза. Он молчал нестерпимо долго.
— Отмучилась Леночка... ― полу-вопросом произнес дядя Сережа.
— Где мама? — спросила Вика.
— Отмучилась, — не веря себе, сказал дядя Сережа и проглотил булькающий в горле комок.
У Вики оборвалось в животе, свинцовые ноги приросли к полу. Призрачная стена непонимания, за которой пряталась она, эта спасительная ограда рухнула — намеренная или инстинктивная ограниченность до этого момента спасала ее — возвращалось с муками и болью сознание, и она ощутила, как сознание ее, все ее существо раздавлено исполинской тяжестью беды и вины. «Я маленький раздавленный червяк... микроскопическое и абсолютное ничтожество», — не слова, но чувство, тождественное этим словам, завладело ею. Она так ясно это представила, как она, ничтожная букашка, брошена в неохватной тьме бесконечного пространства Вечной Жизни и Смерти, она ощутила себя худшим и презреннейшим существом во Вселенной, это невозможно было пережить, потерю самого бесценного, близкого человека, бездушие свое, безответственность и предательство; вот так она чувствовала, когда Зоя и Андрей, с легкостью оставляющий Веру на попечение дяде Сереже, повлекли, ее, рыдающую, в комнату, и она увидела отца.
Дмитрий Степанович сидел на софе, в уголочке, со стороны казалось, что мирно сложил руки на коленях и отдыхает, выпрямив спину. И если б не знать его молчаливой и спокойной манеры, уникальной сдержанности, можно было подумать, что никакое тяжкое горе не коснулось его. Кровать его была передвинута к другой стене, мамина кровать со свернутой постелью, ком белого белья и темно-серого матраца, стояла на месте — одиноко, сиротливо, Вике показалось дико; открытое окно дышало холодом, и тот противный запах почти насовсем растворился в сыром воздухе улицы, здесь он был гораздо слабее, чем в коридоре.
Дмитрий Степанович посмотрел на нее. Краем сознания она заметила и удивилась, что замечает, знакомую смущенную улыбку его глаз, а может быть, она и в самом деле ничего не видела, она просто знала выражение его глаз. Она ничего не видела, кроме одинокой, сиротливой и пустой маминой кровати, в которую она впилась полными слез глазами: несправедливость и ужас — вот те два понятия, которые потрясли ее рассудок.
— Поплачь, Викуля... поплачь... Да, — сказал Дмитрий Степанович, не двигаясь с места. — Вот так... Да.
Все было нереально и неправильно, как в сумасшедшем доме. Она, не отрываясь, смотрела на кровать; пустая кровать гипнотизировала ее. Внутренняя дрожь поднялась к горлу, губы, все лицо задрожало. Вика протянула руки и с рыданием опустилась на колени там, где ее оставили Зоя и Андрей. Она тянула руки к маминой кровати, ничего не видя, из горла вырывалось искаженное рыданием:
— М-ама... Мамо-очка... Ма-м-а...
— Ну-ну... Ну... — Дмитрий Степанович отстранил Андрея, сам поднял ее, гладя по плечу. — Ты поплачь, поплачь... Ничего, мама простит... С субботы утром перестала разговаривать... а я сразу не догадался, что она не разговаривает... Ну, ну — мы все перед мамами так виноваты, что уж все равно не отмолить. Не убивайся, доченька. Ну...
В комнате и в коридоре зазвонил телефон. Дядя Сережа снял трубку и передал Вере.
— Да. — Вера постаралась сказать естественным голосом: — Да, я здесь. У нас... у меня мама умерла... Сегодня... Утром... Хорошо, спасибо. Я тебе потом расскажу... Да, все здесь. Андрей, и сестра, и двоюродная сестра... Пока не надо, спасибо. Ладно, до свиданья, Юра. — Она повесила трубку, выбрасывая из головы разговор. Мозги ее зацепили какую-то странность в его словах, что-то такое, что он не должен был говорить; но она тут же забыла: эта странность могла быть результатом печального известия, потрясшего Юру. Она медленно пошла по коридору, поравнялась с Зоей. — Вика там плачет? — Собственный вопрос опять напомнил ей несоответствие слов Юры ее привычному представлению о его осведомленности в ее личных делах, недавняя зацепка на секунду возродилась в мозгу и ускользнула, она не могла уже вспомнить, какая именно странность зацепила внимание. — Зря отвели Вику в большую комнату. Пойдем, заберем ее сюда: конечно, сразу увидела... Такую маму потерять. Что я наделала?.. Что я наделала...
— Верка. Ты не могла знать, родная.
— Должна была знать!
— Как?.. Тебе врач сказал...
— Да, врач сказал. Обманщик!.. Ладно, пойдем заберем Вику. Андрей, мы скоро уедем: Ирина одна. Позвони ей, пожалуйста.
— Она, наверное, легла спать. Ты, главное, не беспокойся за нее. Я могу съездить и вернуться. — Он говорил предельно серьезным, сдержанным полу-басом, в особенности сейчас не зная, от чего может вдруг вспыхнуть неудовольствие жены. — Если хочешь, оставайся до завтра.
— Мы уедем... Как их оставить вдвоем?..
— Почему вы не останетесь? — спросила Зоя.
— Ирина одна в доме, — сказала Вера. — Сюда я ее не могу взять... Она еще не знает, что бабушки нет. 0-о-ох...
Зоя обняла ее. Вера нервно передернула лопатками, отняла от себя ее руки и отстранилась. Андрей скромно держался на расстоянии.
Дядя Сережа подошел быстро и спросил:
— Что надо делать? Скажи. Мне уже все равно не заснуть сегодня ночью.
— Ничего сейчас не надо. Дядя Сережа, поезжай домой, а утром созвонимся.
— Я не пойду на работу. Я утром им позвоню и скажу, что у меня родная сестра умерла. Единственная родная сестра. Молодая, молодая женщина. Сердце переворачивается.
— Ладно, дядя Сережа, — севшим голосом сказала Вера, — сядь отдохни.
— Я не устал!..
— Сергей Константинович, — Андрей взял его под руку, — давайте посидим в этой комнате.
Он с силой потянул его за собой, и Сергей Константинович, не желая того, послушно пошел, чтобы не уронить свое достоинство. Они сели на диванчик в проходной комнате, Андрей вполоборота к нему, и сразу задал вопрос, начиная беседу, Сергей Константинович сел прямо, аккуратно подтянув брюки.
Вера не оглянулась, но сильное раздражение, которое вызвал в ней дядя Сережа, отпустило ее и, благодаря Андрею, сменилось секундным облегчением. Она снова думала о Вике. Увидев друг друга, они обнялись, обе плакали. Дмитрий Степанович, глядя в пол, тихо двинулся от них к софе и сел молча на прежнее место.
— 0-ох, что я наделала... Мама, мама... что?.. я... наделала!.. Нет мне прощенья!..
— Ты наделала?.. Ты наделала?.. — сквозь слезы спрашивала Вика. — А я? Я?.. ничтожная эгоистка я!.. Ты была с нею-ю... — Зареванным лицом она отстранялась, затем нерасчетливо сильно ударяла в шею сестре, и Вера терпела мокрое прикосновение и то, как Вика сжимает и трясет ей руки.
— Я тебе должна рассказать... Уйдем лучше в твою комнату.
— Сегодня утром? — спросила Вика.
— В семь часов пятнадцать минут, — сказала Вера, мертвым взглядом поворачиваясь от Вики внутрь себя, к своим воспоминаниям. — А я пришла в девять часов, она... Она еще была... теплая... когда я ее обняла, притронулась ― через два часа она была еще совсем теплая. — Вика притихла, испуганными глазами глядя на нее. Они прошли мимо каменеющего в своей самоуверенной исключительности Сергея Константиновича и добродушно замкнутого Андрея, услышали мельком сумасшедшие слова Сергея Константиновича, но сегодня все было нереально, все неправильно: «Я вечером пью кефир, а у них нет кефира», — вошли в комнату Вики, которая присела на постель и руки положила смирно себе на колени, Вера села на стул у письменного стола, боком, не опираясь на спинку. — Я не верила, я... Я с ужасом думаю, что она жива... Что они повезли ее в морг живую...
― Тебе не страшно было?.. не страшно было?..
― Обнять?
― Да...
― Нет. — Вера взялась руками за голову и раскачивала ею. ― Ведь это она, наша родная... мама... Я боялась сначала, подходила боялась... но как только прикоснулась... Я обнимала ее, и целовала... Это была еще моя мама: ее руки, лицо... брови... а ушки у нее какие красивые... Ох, Вика, какой ужас был позавчера ночью, и днем вчера... Эти врачи... Чтоб они все пропали. Как их мама не любила, недаром она говорила: пускай они сами болеют и сами себя лечат... Наши врачи!.. Угробила я тебя, мама. Я тебя угробила...
— Вера, прекрати, — строго сказал Андрей, услышав ее рыдания. — Прекрати! Что это?.. Отец там сидит, здесь Сергей Константинович...
― Закрой дверь, ― Вера сказала Вике.
— Нет! — повысил голос Андрей. — Нет, нельзя закрывать. — Он встал в дверях. — Что ты? успокойся, мамочка. Нельзя, это и Елена Константиновна была бы тобою недовольна. Она никогда так не вела себя, она жизнерадостная... Можно переживать, но только не надо себя уродовать. Отец рядом, услышит; держи себя в руках. Давай держи...
— Не приставай... Андрей, оставь нас.
— Ты не была с мамой все время? — спросила Вика. Вера смотрела в пространство и будто не слышала ее. Андрей вернулся к Сергею Константиновичу. — В пятницу, когда я уходила, ты пришла.
― Мне мерещится, что она там... в морге, ― с усилием произнесла Вера это слово, — очнется среди трупов... одна... Бедная мама...
— Мне страшно... Вера.
— Вся-то беда моя в том, что я ушла отсюда вечером в субботу... вчера. Кажется, годы прошли... В десять часов вечера; все помню по часам. Потому что в шесть я уехала, буквально на пару минут заскочила домой. В восемь вернулась. Два часа побыла здесь и решила, что надо рассчитывать надолго, неделями ухаживать придется... решила, экая гадина, передохнуть дать себе. Там еще с Ириной было не все благополучно. И не спала я, конечно, с пятницы на субботу, и эти ночь и день ужаса... не передать словами, в каком я была состоянии. Я не помнила себя, не помнила. И врач тут подвернулся, пропади он пропадом, сказал, что я могу смело уйти на ночь, ничего не случится, вот так она будет дышать тяжело всю ночь, и будет без сознания, а утром я приду; говорил про питание, бульон наваристый, мясной бульон, густой — чушь!.. Пропади он, заморочил мне голову. Но больше всего я — гадина! — себя хотела поберечь, о-о...
—Тихо... Тихо, Верушка...
— И как ушла. Как убийца. Грубо, нагло. Сколько буду жить ― не прощу себе! Она чувствовала меня, когда я рядом, успокаивалась... А я... Сказала, что, мол, лежи, жди, утром приду. О-о... Кому сказала? Она была без сознания, но мне кажется, все слышала, что я говорю. Словно канатом меня привязало и не пускало, а я порвала. Держала меня, не пускала... Я поэтому сказала резко, сухо, как убийца. И ушла. Она всю ночь, последние свои девять часов одна была. Папа скорую еще раз вызывал, ничего они не помогли. А меня не было. Не было меня с нею, Вика-а...
— Верушка... А я? Ведь я...
— Как она смотрела на меня вчера днем. С какой нежностью. Если б ты видела... Она пришла в сознание и лежала, смотрела с улыбкой, с такой нежностью... моя мама... Прощалась?.. А я... я уже все поняла, хотя не хотела понимать... Я заплакала и, чтобы она не видела, что я плачу, встала и зашла ей за голову. А она не могла-а повернуться-я... Потом я молча отплакалась, вернулась, а она опять закрыла глаза — и всё. В пятницу я пришла, она уже не смотрела, но сказала мне... спросила: Ирину привела? Я говорю: нет. Какая же ты дура, Вера. Больше она не говорила. Это ее последние слова. Если бы дура; я ― омерзительная гадина!.. Вика, зачем я ей так сказала? Главное — таким сухим тоном? так подло!.. Она ведь с этими моими словами ушла гуда... Умерла... Ма-муля...
— Нет, ну это я не знаю... Я не знаю, — громко сказал Андрей. — Вас просто надо развести обеих! Вера!.. Вера!.. Вика!.. Зоя, ну, ты посмотри. — Лицо у него было растерянное, он виноватыми глазами смотрел поочередно на них, боясь встретиться с кем-либо взглядом, и сам готов был заплакать.
Вера не обращала внимания ни на него, ни на Зою. Вика вслед за нею плакала в голос. Сергей Константинович ушел из маленькой комнаты и стал ходить по коридору. Зоя называла Веру и Вику по имени и говорила:
— Не надо... Не надо... Хватит... — Слезы лились у нее из глаз. Она не пыталась обнять Веру, и Вику тоже, стояла посредине комнаты и, сжимая руки, говорила: — Бедненькие, не надо... Родненькие мои, бедненькие...
— Ну, если ты так будешь причитать, — сказал Андрей, — так уж лучше пусть они убиваются сами... Вера, отец идет, прекрати... Прекрати немедленно! Ты не одна, в конце концов, надо о других думать — что за эгоизм такой?
Дмитрий Степанович сидел в большой комнате, слышал рыдания и продолжал сидеть не шевелясь. Он слышал шаги Сергея Константиновича, который был младше его на четыре года, у него никогда не было ни жены, ни детей, почти не было знакомых, он жил обособленно, очень гордился своим аристократическим происхождением, из-за одиночества сильно развились в нем родственные чувства, любил племянниц, безмерно любил сестру, хотя за тридцать шесть лет свыкся с ее неравным браком, недоверчивого, высокомерного отношения к ее мужу преодолеть не смог, возможно благодаря матери, та до самой смерти сохранила неприязнь к зятю и не приняла его в свой круг, и пыталась внушить внучкам, в особенности Вере, презрительное мнение об их отце, «человеке от сохи», она довольно много сделала для воспитания Веры, но младшая внучка провела с нею гораздо меньше времени и в меньшей степени подверглась ее воспитанию. Сергей Константинович с холодным неприятием относился к мужу сестры отчасти из-за того, что тот был работником МВД, и «новый родственничек» Андрей вызывал в нем серьезное недоверие.
Дмитрий Степанович был старше своей жены на двенадцать лет, теперь эта разница должна была еще увеличиваться. Он сидел без движения, ни о чем не думал, наполненный горем, которое присутствовало не в мыслях, но во всем его теле от кончиков пальцев ног до макушки, он физически ощущал, как оно волнами колеблет душу, это горе было не такое, чтобы встряхнуться и дать ему отпасть, выпрямиться и оно стечет по кожному покрову тела и освободит его полностью, как стекает с утки вода; горе требовало собеседования с собой — без отвлечения, без рассеянности, с полной отдачей, и только на таких условиях оно не разрывало в клочки и душу, и разум, и физическое тело хозяина; он должен был погрузиться в горе и пребывать в нем для великой цели самосохранения своей души и души ушедшей, подобно хрупкому сосуду, наполненному чудовищными атмосферами газа и окруженному для равновесия таким же по величине давлением. Впрочем, мысли посещали его, необязательные, недолговечные, но некоторые навязчиво повторялись, и мозг занудливо сверлил одну и ту же точку, изнемогая от бессилия. Эта работа души и мозга так занимала его, так была важна, что он по временам ненавидел любую отвлекающую помеху, сейчас он ненавидел шаги Сергея Константиновича, мешающие думать, и его самого, в сорок третьем году, трудным зимним военным днем повстречавшегося в поезде, с запада на восток, изможденного, исхудалого после ранения, всего какого-то недоброкачественного и оборванного, с голодной и болезненной тоской в глазах, не то что позднее — упитанного и самоуверенного, Дмитрий Степанович помог ему, тогда ему было тридцать один, а Сергею — двадцать семь, и позднее взаимопомощь, любовь к Леночке, привычка вызвали в Сергее Константиновиче родственное чувство, подобие любви к нему, потеплело из-за сестры, но Дмитрий Степанович всегда знал истинное его мнение, и скромно отмалчивался, такая жена как у него... была — редкость, подумал он, была... На этом слове он остановился, и оно многократно повторилось в мозгу. «А Леночки нет... Такая жена. А ее нет... Тоска холодная... холод... Редкость. Драгоценная редкость. Редкая драгоценность...» Тут ему пришли на ум сразу две вещи. Он вспомнил про колечко с бриллиантом, которое было у них, он не успел услышать от Леночки, кому — Верке или Викуле — оставить его. Продать? и разделить между ними деньги? Жалко продавать, деньги обесцениваются, каждый год дорожают бриллианты и золото, и бывает иногда даже двукратный скачок цены. Боже, о чем я думаю? жалкий недоумок!.. Вторая вещь повергла его в еще больший ужас — как горячо любила его жена, безусловно, безоглядно — и вот теперь все кончено.
― Конец, — сказал он, не замечая, что говорит вслух, и впервые пошевелился: он поставил локти на колени, согнулся и ладонями закрыл лицо. Так он сидел, уже больше не замечая ни голосов, ни рыданий, ни шагов Сергея Константиновича, была и конец опрокинули душу его в самую пучину мучительных и черных переживаний. Он не хотел расстаться со своим переживанием; ничто не отвлекало его, хотя мелькали обрывочные мысли о Гене, родном брате, возможно, в этот момент слух его улавливал голос Зои, и он спрашивал, почему нет родного брата, а брат жены тут рядом ходит целый день, мешая сосредоточиться, и он не тот человек, с кем мне хотелось бы откровенничать. Эта мысль исчезала тоже, пропадала из сознания, но он успел за долю секунды вспомнить и другое — что Геня звонил много раз, несмотря на дневную репетицию, прибежал днем, хотел отменить вечерний концерт; сейчас он должен приехать. Поздно он не едет: ведь концерт закончился; в таком удрученном состоянии, кто знает, как он там отработал.
— Я с утра не ем, — сказал Сергей Константинович Андрею, — кусок в горло не лезет. Как только мне сообщили, я маковой росинки не проглотил. — В коридор донеслось из викиной комнаты всхлипывание, и Сергей Константинович повернул голову и с важностью посмотрел в том направлении. На кухню прошла Зоя. — Я не понимаю, собственно, почему здесь нет Гени. Почему все мы здесь? а его нет?
— У него концерт.
— Концерт!.. В такой день можно было бы не пиликать на скрипочке.
— Сотни людей его ждали... билеты проданы.
— Не говорите мне только, пожалуйста, про объективные причины. Очень мы хорошо умеем всякие наши удовольствия объяснять объективными причинами. Геня ваш всегда был хороший эгоист. Против факта не попрешь. В этом плане Дима совсем на него не похож, надо отдать справедливость. А Геня эгоист.
Андрей ничего не возразил ему. Сергей Константинович недовольно отвернулся к книжной полке, взял в руки маленькую глиняную девочку, лежащую на спине, и попытался, поворачивая ее ножки, для равновесия по-разному расставляя руки, поставить ее вертикально; девочка не хотела стоять и все норовила упасть на спину.
— Есть одно положение, — сказал Андрей.
На этот раз Сергей Константинович не ответил. Он думал, как чужды ему эти люди. Жаль — Вера прекрасная девочка. А Лена... нет сестры, человека золотой души, ей на свете нет равных. Она мне была ближе мамы. И вот и Лена, и Вера породнили меня с чуждыми людьми. Мама права была: должны сходиться однопородные. Положим, Лена, кажется, на самом деле была счастлива, но тут Дима — он особый случай. А чего стоят эти молодые карьеристы у меня на работе, жесткие, активные, зубастые? Лезут наверх. По трупам полезут. Малокультурные, некомпетентные как специалисты, рвутся и пролезают в начальники. Знания, польза дела — им наплевать. Им важна карьера. Поэтому недооценивают меня: я никуда не лезу, не дождутся от меня, чтобы я вместе с такими лез, работал локтями, а нужным людям лизал задницу. Я знаю свое дело, я — на своем месте; кто не на своем месте, тот пусть лижет. Подонки! всю жизнь держался и буду держаться дальше от них и их мероприятий; тогда, когда не отвертеться, что ж, я участвую, но самому лезть — нет, не собираюсь, работа и все, что с ней связано, целиком мою душу не занимает. Он вспомнил очень далекое время, тридцать пятый год, молодой жизнерадостный красавец, студент второго курса, влюбился в девушку своего круга, и она стала его невестой, и в тот самый месяц, когда она стала его невестой, после двухлетнего ухаживания, она сгинула насовсем, навсегда, навеки — по злому волшебству, словно тысячеглазый свирепый дракон протянул лапу и отправил себе в пасть ее отца, всех близких и ее вместе с ними, и он остался один до конца дней своих, зануда дома и на работе, специалист своего дела, педантично старательный, но недооценивают... Недооценивают — и так и должно быть в нынешние времена — кто работает, тот не ест, наверх поднимаются либо дураки, либо подлецы... Один я... вечера после работы пустые; по выходным дням — кружок здоровья, или турпоходы на день с вокзала. «Сейчас нет хороших женщин». Последняя женщина была хороша и как хозяйка, и... в интимном занятии, хотел уже до старости остаться с ней. Лет десять прошло, или больше? Но у нее было двое детей, сын и дочь от пьяницы отца, зачем это надо? пасынки? Я остерегся; теперь один.
Он оставил маленькую игрушку лежать, как ей самой удобнее, и с высоко поднятой головой, не взглянув на Андрея, отправился в большую комнату. Андрей стоял и наблюдал размеренные движения Сергея Константиновича, как он уверенно и с огромным самообладанием шествует в теплом и светлом коридоре.
— Дима, надо успокоить девочек. Пойди к ним. Чего ты тут сидишь? Так нехорошо, что они изводят себя.
— Да, сейчас пойду.
— Пойди. Прошу тебя, пойди. — Он пошел по комнате, избегая смотреть на разобранную постель, глядя только на Дмитрия Степановича, а тот смотрел на него с странным выражением, темные зрачки следили пристально, и отрешенно, будто с напряженным вниманием, и казались незрячими. — Дима, почему ты так одет? Тебе надо переодеться, это — нехорошо... Хотя все равно скоро спать ложиться. Да?.. Нам, может быть, уйти, и вы ляжете? Почти двенадцать. Что? ты так и будешь сидеть? в заплатанных шароварах и в тренировочной рубашке?
— Это от костюма.
— Что?
— От спортивного костюма.
— Ради Бога, не опускайся. Следи за собой... ради Леночки... Пойдешь?
— Сейчас...
— Может, мне домой уехать?
— Да, да, поезжай.
— А ты?
— Я тут спокойно... никого не трогаю, — в голосе Дмитрия Степановича прозвучала умоляющая нота, — сижу... Я хочу быть один. Поезжай, Сережа, до свиданья. Спасибо, ты все сделал, что надо. Поезжай.
— А завтра...
— Завтра созвонимся, — быстро сказал Дмитрий Степанович. — Поезжай, поздно. Прошу тебя, поезжай. — Он говорил в полубреду, слова, нужные и в нужном тоне, появлялись неизвестно откуда, сознание заполнено было истерикой и ненавистью, сумасшедшей злобой ко всему, что вторгалось сейчас извне, к любой помехе, он с трудом удерживал внутри себя черную кипящую пену раздражения, оно рвалось наружу, а он совершал насилие над собой и говорил вежливые и спокойные слова.
— Да-а... Человек тот еще, — сказал Андрей. — Сергей Константинович, одним словом.
— Но он искренне переживает. — Зоя наклонилась над кастрюлей.
— Без всякого сомнения,
— Накормлю я вас?.. пусть на ночь. Вера весь день не ела. Дядя Дима сидит как в столбняке. Нельзя, силы еще пригодятся.
— Она не будет есть.
— Ну, тогда его и тебя. Надо поесть... Папа обещал за мной заехать — почему его нет?.. Сергей Константинович неплохой человек, просто он тоже одинокий,
— Тоже?
— Да, и я одинокая. Это ты не поймешь. Так же, как человек, которого пока что не тюкнуло, не понимает, что всё суета сует. Он говорить-то может так, но не понимает: бегай, крутись-вертись, хозяйство, чистота, побрякушки — а в итоге человек получает два метра земли, и больше ему не надо ни-че-го.
— Рано ты себя в одинокие записала. Под старость, может...
— Да вот, бывает и не под старость. Как жизнь повернет. А Сергей Константинович довольно незлой мужчина. Он со странностями, но это не грех.
— Да ладно, пусть живет. Просто я вспомнил, у нас в Управлении дело расследуется... Когда я смотрю на него, я поражаюсь, как человек сумел подняться в заоблачные выси и... как будто он застрахован от нашей земной мерзости, такой солидный, важный, самоуверенный. Видимость, и весьма хрупкая. Всего-то нужно, чтобы сломалась эта чисто внешняя самоуверенность и надежность, — всего-то нужны два бандита. В темном дворе вечером случайная встреча. И даже не обязательно поздно вечером. Правда, нам пока неясно, может, встреча не случайная, может, они специально подкарауливают жертву, раньше приметили ее и выслеживают. Мотивы совершенно непонятны. Не грабят, ни денег, ни вещей не берут, даже не интересуются. Больные? Садисты какие-то? Черт их знает. В разных районах Москвы уже семь идентичных зверских избиений с калечением избиваемых. Почерк похожий. Действуют двое — молодые парни, один повыше, другой ниже ростом — и это все, что нам известно об их внешности. Пострадавшие не успевают их рассмотреть. В темноте, неожиданно, без единого слова набрасываются на человека, бьют в болевую точку, человек на минуточку теряет сознание, за это время его отволакивают в кусты, в сторону с тротуара, кладут как маленького на землю, один бандит ложится сверху и зажимает рот, душит, а второй на свободе ломает человеку ноги, ребра, отбивает почки. Все быстро, четко, как по расписанию, и без единого слова. Ни ножи, ни кастеты вроде бы не используют.
— Кошмар какой. Из дома страшно выйти.
— Да. Выходит после ужина погулять... вот один ученый муж в больнице сейчас показания давал. Начальник отдела в каком-то научно-исследовательском институте, большой человек. Лет ему под пятьдесят. Здоровый мужик, сам карате владеет, в молодости был боксером. Вышел перед сном моцион сделать. Замечательный получился моцион. Дома его жена ждет. А он с этого моциона вернется домой не через час, не через день, и даже не через неделю. Шел думал о чем-то своем, как вдруг на него спереди бросился кто-то, схватил за шею, а сзади ударили в основание шеи, и он отключился. Говорит, на земле пришел в себя от дикой боли, над ним по-зверски работали, но только когда уже все кончилось и они убежали, он с сожалением сообразил, что совсем позабыл о своих руках. Он даже не попытался ухватить и кому-то из них что-нибудь тоже вывихнуть, или сломать. Фактор неожиданности. Во-первых, не дает подготовиться к защите; во-вторых, полностью деморализует. Сейчас у него с мочой кровь идет. А вот лицо почти ни у кого не трогают... Такие типы, как тебе?
— Кошмар!.. Почему же вы их не поймаете?
— Поймаем, дай срок. Не так все просто.
— Если я не там улицу перейду, меня вы сразу поймаете. Милиция. А кого надо, вы не ловите.
— Это точно. Ты или я — нас быстро можно скрутить. Бандитов труднее. Но этих поймают, не волнуйся. И когда я смотрю... на Сергея Константиновича, странно как-то видеть... Аристократ в двадцатом колене... Иллюзия все это — какая-нибудь ведьма дунет слегка, и конец благополучию. И костюм, прекрасно отутюженный, испачкают в крови, в грязи; как тряпка станет... Каким образом он сумел через трудную жизнь, в общем, тоже трудная жизнь была... сохранить такую... такое высокомерие — непонятно.
— Какие еще интересные у вас преступления?
— Еще? На скорой помощи наркотики воруют. Раковым больным в тяжелой стадии выдаются наркотики. А они, вместо наркотиков, колют воду, наркотики забирают себе и продают по бешеной цене наркоманам. Но коронный номер произошел в последнее время. Несколько случаев воровства в квартирах при посещении скорой помощи, в особенности одиноких престарелых больных. Приедут, укол сделают, а на следующий день старуха обнаруживает, что пропала дорогая статуэтка, или драгоценности, или деньги из ящика серванта.
— Меня это не удивляет. Конечно, чего от них ждать хорошего?.. Кто идет во врачи? Жестокие люди. Я была в психиатрической больнице, так там врачи — это все равно, что надзиратели в концлагере. Одинаково.
— Врачи... врачи... — Вера остановилась перед входом на кухню. — Ты бы видела, какие врачи приезжали ночью с пятницы на субботу. Одна фифочка — почему-то приехала одна — ходила с такой ухмылочкой и будто воды в рот набрала. Чего я ее не спрашивала, она отмалчивалась. Потом еще была одна бригада... И только под утро, когда я позвонила и устроила панику, приехала бригада, там был хороший человек врач. Он единственный что-то сделал. Минут сорок возился с мамой, вводил препараты; у нее сердечный ритм наладился. Он сказал, что не может ее забрать, не довезет... Посоветовал, как только состояние нормализуется, немедленно госпитализировать... Но мы и не собирались отдавать ее в больницу: она очень не хотела... А остальные... не хочу вспоминать!.. Четыре было этапа. Вечером в пятницу — часы плача. Ночью — часы плача и ужаса. В субботу был день надежды... А сегодня — день крушения. Гадина я!.. Что я наделала?..
Она заплакала. Андрей и Зоя молча смотрели на нее.
Зазвонил звонок входной двери.
Вика, стоя позади Веры, пропустила Зою мимо себя, услышала голос дяди Гени и не обернулась. Ей тоже хотелось, чтобы они все поскорее уехали, и Зоя, и Андрей с Верой, тот страх, что они теперь вдвоем с папой в доме, был настолько огромен, что он не вмещался в ее уме и она могла отгородиться от него, но осознание непоправимой беды и предательства угнетало рассудок и нервы, раздавливало, мышцы живота и спины, и в особенности шеи были в сильном напряжении; она остро ощущала потребность остаться наедине с своей болью.
— Геннадий Степанович, в первую очередь девчонками надо заняться, — Сдержанный бас Андрея отчетливо прозвучал, и Вера тоже, кажется, услышала.
— Плохо они? — вполголоса спросил дядя Геня. Он тоже поддался иллюзии замкнутого общества, когда собеседникам кажется, что слова, предназначенные ими друг для друга, не слышны окружающим.
— Да, плохо, — сказал Андрей.
Вера рванулась с места и быстро, почти бегом, прошла в маленькую комнату и захлопнула за собой дверь.
Вика на одну-единственную минуту вспомнила Юру, едва заметно потеплело внутри, расслабились мышцы, это было как луч дневного света в ее темнице; она вспомнила, он ей рассказывал про звездочку на небе, сюжет рассказа, над которым он работал. Он и она договариваются, что это будет их звездочка, а потом она уходит от него с другим — и то же самое счастье, и возвышенные чувства, и опять они выбирают звездочку, но уже другую. «Какая разница! Небо большое, а звезд так много. И все они похожи друг на друга».
Грустно все на свете. Жестоко все устроено. Несправедливо. Терять близких несправедливо!
О, какой маленькой-маленькой и ничтожной представилась она себе. А вокруг было черное пространство без света, без тепла — то была ее темница. Темница была и внутри нее, страшно сделалось от беззащитности и рабской доли ее, как и всех людей. Невозможно стало дышать. И опять она услышала собственное сердце, как оно колотит в груди.
Она опустилась на корточки там, где стояла, ее била дрожь. Спрятала лицо в ладони и заплакала, громко рыдая, села на пол, ударяя головой в стену и не отнимая рук своих от лица.
― Не хочу!.. Уйдите! не хочу! ― Андрей попытался напоить ее холодной водой, пришли отец и Вера, тянули ее за руки, она не пускала и опрокинулась на бок. — Уй-ди-те!!.. — Холодная вода пролилась ей на шею и на плечо.
Она рыдала, выкрикивала неразборчивые слова и била об пол ногами и головой, извиваясь телом.
— Истерика! — крикнул Геннадий Степанович.
— Поднимайте ее, поднимайте... Надо отнести ее на кровать в комнату! — крикнул Сергей Константинович. ― Дима, бери быстрее!..
― Не трогайте, ― сказал Дмитрий Степанович, ― я посижу рядом с ней. Оставьте ее. Дай, — попросил он у Андрея, взял стакан с водой и, держа его в левой руке, опустился на пол рядом с Викой. Так он сидел со стаканом в руке, а правой рукой гладил по волосам ее, приноравливаясь к ее броскам. — Поплачь, доченька, поплачь, и успокойся. Успокойся... Уходите — не мешайте доступу воздуха. Уходите в комнату... Надо выпить водички, Викуля. Это ничего. Ничего... Надо выпить. Успокойся, доченька...
________________________________________________________
© Роман Литван 1989―2001 и 2004
Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей
и с обязательной ссылкой на автора.