Роман Литван

Роман Литван. МЕЖДУ БОЛЬЮ И ВЕРОЙ

(Роман. М.: Издательство «Книга», 1989)

Глава пятая

В понедельник Щеглов Юрий Игоревич с утра был в библиотеке, и около двух часов дня он вышел на Кузнецкий мост, посмотрел на серое, дождливое небо над Петровским пассажем, на забрызганные автомобили, несущиеся по мокрой, булыжной мостовой, и все же решил пройти до института пешком.

Он был голодный, усталый, какое-то недовольство мешало спокойному и легкому настроению души, может быть, давила погода; у него мелькнула мысль совсем устроить себе отпуск на вторую половину дня и поехать домой. Но он постоянно помнил о Вере Гудилиной, и он не хотел в такой день запереться дома, отгородиться от внешнего мира — даже ради того важного, большого дела, что он делал ежедневно в ущерб своему отдыху, развлечениям, здоровью. Он должен был сегодня вариться в общей каше, торчать в обрыдлом здании ради возможных новостей от Веры или собственных полезных действий, необходимость которых заранее трудно было предвидеть.

Идя по улице Пушкина, он думал о Вере, но не о тех ее своеобразных, мягко говоря, фокусах, из-за которых уже много лет он старался держаться подальше от нее. Сейчас он забыл о всех неудобствах и нервотрепке, с нею связанных. Единственное, что он чувствовал, глубокое к ней сострадание: память возрождала смерть своей мамы, слишком близкую, угрызений осталось более, чем достаточно, лежали камнем на сердце. Он ясно представлял себе, что должна чувствовать Вера. И Вика не выходила из головы: душа его по-щенячьи скулила от жалости к ним обеим, — по привычке выливать в литературной форме свои впечатления, он так подумал и грустно усмехнулся, поймав себя на этом занятии. Он знал, что вечером, когда он вернется с работы, Вика позвонит ему — но до вечера он не мог с ней связаться.

Он вспомнил дочку, с которой не виделся около года, ей было девятнадцать лет и звали ее тоже Викой. Она не позвонила ему летом в день его рождения. Она не хотела его знать с того времени, когда он женился на Татьяне, чисто по-женски невзлюбив чужую тетю ― совершенно справедливо, с досадой подумал он, — я дурак, идеалист и дурак! До сих пор он не мог без омерзения вспоминать эту женщину и беспримерную свою глупость. Переживания из-за сына и дочери нахлынули: дочь сама не хотела видеться; но за сына он был в ответе. Страдала бабушка, судьба внуков истерзала ей сердце, и его судьба, семейные неудачи, тоже, а он не мог ей дать утешение, простая, естественная радость стареющей женщины была убита, и он был один из главных убийц.

Сначала к Вике с ее трехлетнего возраста рвалась бабушка через унизительные препятствия; потом родился Женька, и она полюбила его. Татьяна прикинулась скромницей и очаровала ее. Женьке было полтора года, когда я ― или это она ― нет, все-таки я, потому что мое решение, мои глаза выбирали и мое сердце закаменело почти сразу же, но было поздно — я нанес бабушке новый удар.

«Мамуля, прости меня!..»

Бедная мама. Сколько я ей испортил крови. Сколько я ей недодал и сколько отнял. Прав Герцен: кто совершил смертный грех, должен перерезать себе глотку, или он покатится дальше вниз в своем нравственном падении.

Я дал ему имя Евгений, в честь Корина. Сейчас он во втором классе. Я хотел, мечтал о сыне и родил его, а теперь я не вижу его и не влияю на его воспитание. Но я не могу пересилить себя! Бедный Женька, он не виноват...

Он виноват уже тем, что его родила эта Татьяна, великий хитрец в юбке, она счастлива, что перехитрила все человечество, заимела своего ребенка, в итоге она перехитрила саму себя. Парадокс, закон жизненных противодействий: когда человека не пускают, он стремится через все препятствия — а тут она допускает, плетя одной ей понятные хитрые сети, но я не хочу, не могу приблизиться к ней. Непонимание этого убивало бабушку, ее переживания растравляла видимая покладистость Татьяны, змеи и акулы в одном лице, жесткой, хваткой, и моя, казалось, жестокость и мой эгоизм.

Эгоизм.

О, это слово, любимое истеричными эгоистками. Можно самим додуматься, а кто не умеет думать, может прочитать Гельвеция, набраться чужого ума-разума. Но нет, чихали они на логику и разум, у них своя логика: кто не потакает их капризам, требованиям, каким угодно устремлениям, вплоть до рваческих, тот эгоист, омерзительная личность. Впрочем, это уже о Вере, о которой сейчас должно умолкнуть все недоброе раздражение и досада; дай ей, Боже, силу перенести тяжесть ее величайшей беды.

И моей Вике дай силу утешиться, страдать без надрыва, не сломаться. Я посылаю ей заряд бодрости, твердости духа, энергии покоя и уравновешенности. Моя Вика — ты свободна, ты не знаешь страха — я с тобой...

Юра вошел в здание института, поздоровался с вахтером. Жуков подбежал к нему, только что он пересек вестибюль.

— Юрыч, ты слышал? У Верки мать умерла.

— Я вчера ей вечером звонил.

— Ну, теперь она окончательно сбрендит.

— Да-а... бедная Вера.

— Обедать пойдешь?

— Покажусь Грунину.

— Иди-иди, он сидит. ― Жуков согнул шею, лицо его сморщилось, как от оскомины. — Я не войду, я его уже видеть не могу!.. Я пойду к себе, одену плащ. Через сколько встретимся?

— Две минуты. Поставлю портфель.

— На выходе? Давай сходим куда-нибудь: в нашей рыгаловке невозможно ничего съесть — совсем обнаглели. Пойдем?

— Ну, договорились!.. — раздраженно ответил Юра. — Ты только не пропадай на полчаса.

— Я дойду к себе и тут же назад!..

— Давай.

Юра вошел в комнату. Грунин и девчонки были на месте, он поздоровался с ними — с Груниным за руку.

— Вам звонили, — сказала Инна.

— Давно?

— Перед самым обедом, час назад. По-моему, это была Вера Бакланова...

— Гудилина?

— Да, Гудилина.

— Ну, и память у вас. Как в анекдоте.

— Чем вам не нравится моя память?! — воскликнула Инна.

— Напротив, отличная память: десять лет помните. А Жукова почему не позвали?

— Я предложила, но она бросила трубку.

Юра снял шляпу и ладонью стал мять себе лицо. «Ну и ну, до старости я все еще краснею. Это была Вика... Что же делать? может быть, я срочно нужен».

— Что же делать? — он вслух произнес, отворачиваясь от Инны к своему столу.

— Правда, у нее мама умерла?

— Да, правда. ― Он подошел к столу Грунина, снял трубку и набрал номер Вики. Ответили ему сразу же: он не успел помучиться ожиданием, подготавливаясь к разговору. Говорила Вера, на удивление спокойно и размеренно, даже несколько вяло. Коротко, безжизненно сообщила, что похороны послезавтра, в среду, в час дня автобус подадут ко Второй Градской больнице. — Я знаю, где это. У морга?.. Хорошо. Как ты? Не убивайся, Верочка...

— Ладно, Юра, советовать легко, я только теперь поняла, как легко другим советовать, вот только самой следовать этим советам невозможно. Я помню, ― замедленно говорила Вера, ― я тебе советовала...

— Слушай, плевать на советы. Речь о том, что то, что я убивался... я себя в буквальном смысле в землю вгонял — маме моей совсем было не нужно. Наоборот... Наоборот, когда себя уничтожаешь, уничтожаешь тех, кто рядом с тобой, близких людей. Среди них могут быть люди, которым нужна твоя помощь, нужно не пропустить. Это лучше, это необходимей, чем погрузиться в свои переживания: тогда пропустишь и опять не сумеешь помочь... Верочка, кто сейчас с тобой? Может быть, надо что-нибудь сделать? Папа дома?

— Да. Он держится лучше всех.

— Андрей? Сестра твоя?

— Андрей сейчас поехал на работу. Он весь день ездил по всяким учреждениям, оформлял... все сделал. Он отпросится на завтра и послезавтра. Послезавтра — да; но завтра он не нужен дома.

— Пусть будет с тобой. Сестра не в отъезде? тоже дома?

— Тут много народу. И дядя, и двоюродная сестра. Так что, Юра, спасибо, ничего не надо.

— Но если понадобится, ты скажи обязательно.

— Хорошо.

— Папе и Андрею, и сестре ― родной ― всем им передавай от меня, что я... вместе с вами... Хорошо?

— Ладно, передам.

— Я сейчас на работе. Если что, звоните. В среду я буду обязательно. Я еще позвоню.

— До свиданья.

Она повесила трубку. Юра услышал короткие гудки. Неприятное чувство, оттого что он при чужих людях упомянул о маме, о тех подробностях, которые должны были таиться навечно в его памяти, — он простил себе и постарался преодолеть. Потому что не для того он облек словами сокровенное, чтобы кого-то разжалобить и обрести выгоду, он это сделал, именно забыв о себе. Из желания подать пример и помощь погибающему человеку: в сознании продолжал звучать необычно безжизненный голос Веры.

Повернув голову, он увидел Жукова.

— Сейчас, Леша, идем, ― сказал Юра.

— Виктор, мы пойдем поедим, — сказал Жуков Грунину. — Я еще сегодня не обедал.

— А чего так поздно? — хмуро спросил Грунин, поднимая глаза от бумаги и продолжая держать авторучку наготове.

— Ну, не успел!

— Вечно ты, Жуков, делаешь все не вовремя.

— Ну, почему я делаю не вовремя? Я сидел в патентном отделе.

— Сидел. Чего ж ты там сидел?

— Если я говорю, что я был там занят, значит, у меня там было дело! Я работал.

— Один работал?

— Почему один? Вместе с Кудрявцевой переводили статью.

— И она вместе с тобой, — с усмешкой спросил Грунин, — сидела без обеда?

— Почему? Она уходила обедать.

— А ты переводил?

— Да, я переводил.

— Английскую статью?

— У нее с собой был обед, и она перекусила за пять минут, не отходя от места.

— Жуков. Жуков... То она уходила, то она перекусила... Уж ври, так хоть продумай до конца.

— А я не вру! Пойди спроси у нее. Мы сидели с самого утра, только-только закончили. Пойди, пойди спроси.

— Никуда я не пойду, мне и так все ясно.

— Тогда я сейчас сбегаю на третий этаж и приведу ее сюда. Пусть она тебе вот здесь скажет.

— И ты никуда не побежишь.

— Побегу!..

— Ты мне лучше скажи, когда ты принесешь аннотацию за третий квартал по твоей теме.

— Она готова. Сейчас с обеда вернусь и принесу.

— Ну, смотри. Если сегодня не будет аннотации, будешь объясняться там, — он показал большим пальцем наверх, — и заработаешь на свою шею приключения.

— Да есть она, готова, — сказал Жуков, садясь на стул и расслабляясь. Румянец смущения на лице у него исчез, и оно опять имело добродушное, уверенное выражение; под плащом видны были широкие плечи, сильные руки он положил на стол Грунина и уставился ему в глаза кошачьими желтыми, завлекающими глазами. — Как у тебя? стучит?

Юра не сразу догадался, что вопрос относится к автомобильным проблемам. Грунин, видимо, понял сразу, но какое-то время внутреннее сопротивление мешало ему заменить тон служебного противоборства на заинтересованное обсуждение личного дела. Потом он все-таки заговорил, постепенно увлекаясь, и чем дальше, тем все мягче и ласковей глядя на Жукова: своя наболевшая тема располагала к разговорчивости. Жуков сказал, что у него есть надежный блатной слесарь.

― Ты позвони ему сегодня, ― попросил Грунин. ― Он сможет на этой неделе?

— Если я попрошу — сможет, — уверенно сказал Жуков. — Хоть завтра. Я ему вечером позвоню.

— А то, понимаешь, я езжу и в любой момент опасаюсь какой-нибудь пакости. Может, там пустяковая неисправность, но если ее проморгать, раздолбается двигатель. А двигатель — это...

― Тогда выбрасывай весь автомобиль. Ха!.. Что он без двигателя? Консервная банка. Просто консервная банка — разве нет?

Вот такого интеллектуального уровня разговоры Юра терпеть не мог. Но это был Жуков, человек, которому весь институт правил диссертацию в прошлом году, «стеснительный жулик», тянущий душу невыполняемыми обещаниями, трепач и враль, добродушный добряк по виду, а на самом деле наглец, чью сущность Юра, по счастью, раскусил лет десять назад. Грунин плевался от диссертации Жукова после первого прочтения, не хотел выпускать за пределы лаборатории этот мусор, и в это же самое время — везет проходимцам! — у него появилась автомашина, которую он не умел ни водить, ни регулировать. Тут на помощь ему пришел Жуков.

Как начальник, Грунин был серый и въедливый, мелочный крохобор, но он был хорошим специалистом. И при этом тон его умягчался, делался сердечнее, менялось отношение к Жукову и к диссертации Жукова.

Юра с снисходительной и презрительной усмешкою смотрел, как Жуков предлагает достать запчасти, путевку в санаторий и даже продукты какие-то предлагает привезти Грунину, и если тот пожелает, вечером заехать с ними к нему домой.

― Да нет, Леня, это лишнее... Ни к чему такие перегрузки. Завтра на работе... — размягченно и благодарно говорил Грунин.

— А то смотри. Я все равно мимо твоего района поеду, — сказал Жуков. — Могу забросить. Мне это одна минута. Забросить? Решай. Ты дома будешь вечером? Кто-нибудь у тебя дома будет?..

Его настойчивость походила на искренность. Юра подумал, Грунина он не обманет. Но если объективно, он не злой, есть гораздо хуже него. Далеко не надо ходить, Грунин — хуже. Но этот чертов враль увлекается и не может остановиться, возможно, в настоящую секунду он сам верит своим словам.

Сколько раз он подводил меня, пока я не раскусил его окончательно, доверял ему, а он мотал мне душу, и не выполнял обещанного. И я отступался от него, потеряв время.

Предложил мне помощь председателя кооператива, когда у меня обострился конфликт с Татьяной; но знакомство так и не состоялось, все время находились какие-то причины, и однажды я взял его буквально за руку, и мы пошли к тому дому, где жил председатель. Жуков сказал, что неудобно входить без предупреждения, войдет сначала он один, затем вернется за мной. Оставил меня у подъезда, я видел, как он поднялся на лифте. К сожалению, не хватило нахальства и сообразительности поехать с ним вместе. Минут через пять-семь — каково терпенье ханыги! — он вышел и сказал, что председателя сейчас нет дома, уехал на дачу, сегодня его не будет.

Я ушел разозленный и потом долго не разговаривал с ним, и он сам старался избегать меня, а через время стал подходить ко мне как ни в чем не бывало. Был ли у него знакомый председатель кооператива, в этом подъезде жил ли вообще какой-нибудь его знакомый, осталось тайной.

Он был деляга, у него имелись связи, ходы-выходы повсюду, и он помогал окружающим много чаще, чем любой другой человек. Если бы он не обещал, не обманывал — он был бы лучшим из людей. Кто его тянет за язык? Не кто, а что — это его качество далеко не безобидно: он у всех, с кем общается, зарабатывает себе капитал доверия и расположения, зарабатывает совершенно недозволенными средствами.

Да ну его к черту! Я не люблю его. Уйду один обедать. Трагедия Веры и моей Вики — чтó перед этим вся его суета? Я уйду, а Вика позвонит, надо сказать девчонкам, чтобы она перезвонила через сорок минут.

Мне самому звонить сейчас при всех, при Жукове — нельзя. Он очень увлечен лизанием одного места у Грунина, но он такой хваткий, прислушается и уловит то, что я не хотел бы, чтоб он уловил.

— У Гудилиной мать умерла? — спросил Грунин.

— Да, — сказал Жуков. — Она психопатка жуткая, и теперь она совсем сбрендит. Что она творила на ровном месте, а теперь... Психопатка. Она же считает себя гранд-дамой... Ты видел, как она орала на меня. Летом. Да! а с тобой что вытворяла из-за ерунды, какого-то патента, как будто у нее ее девственность отнимали! — Он с притворным смущением оглянулся на женщин. Грунин промолчал и отвел глаза: он не доверял ни Жукову, ни Юре.

— У Гудилиной умерла мать? — Томашевич, не закрыв за собою дверь, приблизился к ним. Инна, поджав губы, пересекла комнату, притворила дверь и вернулась на место. Он плюхнулся на стул рядом с Груниным, седой, с морщинистым лицом, небольшого роста, ― оттиски цветных шкал на бумаге и позитивы растровых шкал он бросил на стол и забыл о них, всматриваясь в Юру. ― Вы ― ее приятель, чего же вы молчите!

К манере его, резкой, наступательной, все привыкли, но от этого общение со стариком не делалось более приятным. Когда-то он был заведующим лабораторией, настоящим научным руководителем. Грунин ему в подметки не годился, и был ему обязан и своей диссертацией, и многими знаниями, за что старался еще сильнее свести на нет его престиж. Каждый из присутствующих ― и многие-многие в институте ― был обязан Томашевичу, кто чем. Кроме неприятностей и огорчений, старик ничего не имел за свою доброту. Он был обидчивый и мнительный, иногда завистливый по мелочам. Его считали интриганом, а он был на самом деле обижен судьбой, несправедливо отбросившей его с незаурядными его мозгами на задворки научной деятельности.

Когда-то... Все в мире относительно, подумал Юра. Не так давно Грунин сменил его. Будь моя воля, я бы и сегодня поставил этого старика директором института, и он бы уже через год или два заблестел как Институт. Томашевич сумел бы повернуть, как никому в голову не приходит. Но кому это надо? наука, польза отрасли? Нужны Грунины, Софроновы и прочие лизоблюды и блудодеи. Бедный старик.

— Вчера. Вчера днем, — ответил Юра.

— Мы должны поехать. Сейчас.

— Не торопитесь, Томашевич, — сказал Грунин.

— И вы тоже, — сказал ему Томашевич.

— Борис Михайлович,— позвал Юра, — Борис Михайлович...

— Бросить человека в таком несчастье — это дикость! Дикость!.. С вами я вообще не хочу говорить! Вы со вчерашнего дня не посчитали нужным мне сказать, это на вас похоже — плевать на меня, на мои седые волосы. Молчите!.. Не оправдывайтесь, пожалуйста. Вы должны были первый всех обойти, собрать нас, проявить инициативу. А вы, как всегда, ни о ком, кроме себя, не думаете.

— Успокойтесь, Томашевич, — сказал Грунин. — Всегда вы торопитесь. Ну, чего вы поедете? Ждут вас у Гудилиной? нужны вы там? Уверяю вас, ей сейчас не до ваших излияний и не до приема гостей.

— Вы не правы. Человеку в таком состоянии всегда облегчение, если ему сочувствуют и кто-то рядом. Мы знаем, какая повышенная впечатлительность у Веры Гудилиной. А я вам могу сказать, с каким она страхом переживала болезнь мамы. Давайте будем людьми один раз. Все бросим и поедем. Сейчас.

— Погодите...

— Опять погодите! Не надо ждать ничего!..

— Томашевич, — сказал Грунин. — Рядом с ней полно народу, я слышал, как Щеглов разговаривал с ней по телефону. Ну, Юра, подтверди.

— Похороны будут в среду, ― сказал Жуков. ― Я поеду на машине, всех посажу. Сегодня ехать я считаю нецелесообразным. Грунин прав на сто процентов. Если ей чего-то надо — тогда другое дело. Но тогда бы она попросила, а она сказала, что ничего не надо.

— Вы уверены, что она сказала правду?

— Борис Михайлович, если вы говорите, что вам от меня ничего не надо, то сказали ли вы правду, или сказали неправду, могу я лезть к вам? — Жуков встал со стула и без стеснения потянулся, согнув руки в локтях на уровне плеч. — Я скоро вернусь, зайду к вам, и мы поговорим. Ладно, пошли, а то я помру от голода.

— Мне нужно, — сказал Томашевич Грунину, — чтобы вы поговорили со мной десять минут по шкалам.

Юра подошел к Инне и попросил передавать всем, кто позвонит ему, перезванивать позже. Голодный желудок и плохое настроение удручающим образом приняли на себя претензии старика, не всегда удавалось с легкостью пропускать его капризы. Юра с неприязнью и отвращением подумал о Томашевиче, прошел к двери, стараясь не смотреть на него.

Он представил, Вера положила телефонную трубку, и если ее внимание ничем не отвлеклось, говорит Андрею или Вике, что я передал привет. Она может и не сказать ничего. Вика может не оказаться рядом и не услышать. Но если она услышала, ей нужно время, чтобы Вера и Андрей ушли в другую комнату, или чтобы она сама освободилась от своего занятия.

Чем она сейчас может заниматься?

Во всяком случае, услыхав его имя и узнав, где он находится, она получила сигнальный толчок, чтобы позвонить ему.

В самом сердце, сопереживающем, полном сочувствия, он ощутил желание услышать ее голос, утешить ее; но он не знал даже приблизительно, о чем говорить, что надо сказать при таких обстоятельствах. Он с испугом подумал, ее неожиданный звонок застанет врасплох его, и ему очень хотелось ее услышать, захотелось обнять, защитить, это было бы лучше всяких слов.

Жуков догнал его. Они вышли под моросящий дождь.

дальше >>

________________________________________________________

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.