Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 1

(Роман. М.: Издательство «Ирма», 2001)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Илья из парка, где Юра видел его задумчиво гуляющего на аллее, направился к Игнату Хмаруну. Он с трудом преодолел расстояние до плотины, перешел ее по мосту, и перед подъемом в гору он вынужден был присесть на валяющееся тут бревно и отстегнуть протез. Прохожих почти не было. Он закатал брючину на правой ноге и осмотрел культю. Кожа на ней покраснела и воспалилась, и он ладонью попробовал помассировать ее. Он сидел и отдыхал на бревне, и минут через двадцать он привел себя в порядок, поднялся на ноги и полез на гору, держась левым боком к подъему горы.

Боль сделалась нестерпимой. Он увидел в глазах мелькание и подумал, что это расплата за легкомысленное и длительное хождение. Ему противно было смотреть и видеть окружающие предметы, дома, деревья, безжалостную дорогу. Внутри себя он ощутил противную натянутость.

Сжав зубы, напрягая нервы, он подошел к началу Халтуринской улицы, сел на трамвай и проехал одну остановку, до кладбища. Здесь ему осталось пройти три коротких квартала. Он пошел. Он смотрел прямо перед собой помутненным взором. «Черт бы тебя побрал!» подумал он о протезе. Он шел медленно, тяжело опирался рукой на палку, и каждый нажим на протез причинял ему обжигающую боль.

— Дьявольщина! — воскликнул он, оступаясь на неровном тротуаре. Он повернул голову налево и на другой стороне улицы увидел дом Кориных. Он вспомнил, что Зинаида сейчас на работе, Женя в школе, бабушка София занимается хозяйством. Вспомнил и тотчас перестал о них думать. Его занесло в сторону, и он подумал, что упадет. «Держись, милая. Держись, родимая, — сказал он правой ноге. — Все хорошо. Все спокойно. Боли нет... Нет боли. Спокойно и расслабленно», — сказал он ноге и всему себе. Он почувствовал себя в состоянии идти. Но боль обжигала и пронизывала тело. Он вошел в калитку, миновал сад и совершенно без сил поднялся на крыльцо и вошел на террасу.

— Ты чего здесь сидишь? Пришел и сидишь. Молча!.. Уж ты ли не шпионишь за мной, Илья!.. Я собаку не держу. И двери не запираю. Меня все дегенераты в округе знают как колдуна и великана, и дурака бескопеечного... Мне не от кого запираться.

— Здравствуйте, дядя Игнат... Шпионская профессия никому не нужна в мирное время.

— Ты так полагаешь? — прогремел старик. — Ошибаешься, мой дорогой... — Он вгляделся в лицо Ильи и спросил другим тоном: — Что с тобой, атаман?

— Протез!.. Еле доплелся...

— На тебе лица нет.

— Не знаю, как до дома сегодня доберусь.

— У меня заночуешь.

— Нет... До вечера пройдет.

— Раиса! — позвал дядя Игнат. — Илья пришел. Обедать накрывай. Пойдем в комнату, — сказал он Илье. — Отстегивай свое сооружение. Я тебе сделаю примочку из травы. Не зря меня колдуном окрестили. Тебе сейчас главное, чтобы не натирало. Не воспалялось. А для этого надо две вещи: рассосать и задубить. Я тебе с собой дам мою колдовскую смесь, будешь на ночь прикладывать.

— Спасибо, — сказал Илья.

За обедом разговаривали мало. Илья, освободив ногу из тиранящих ее тисков и приложив обезболивающую примочку по рецепту дяди Игната, прислушивался к покойному, еле заметному нытью в ноге и с чувством облегчения отодвигал от себя воспоминание нестерпимой обжигающей боли. Он с удовольствием смотрел на дядю Игната, на его лохматые нахмуренные брови, смотрел, как он внушительно ест, не отвлекаясь, это представление — дядя Игнат обедает — было ему знакомо с детства. Тети Вари не было, вместо нее была тетя Рая, и он еще перед войной научился принимать это, как должное. И первая жена дяди Игната, и его вторая жена были удивительным образом похожи на него внешне. Высокая, дородная тетя Рая распространяла свою приветливость на всё и всех, что и кто был приятен ее мужу. Она была на девять лет моложе его. Она посмотрела на Илью добрым, внимательным взглядом, и он, заметив этот взгляд, сказал:

— Нет, нет... Спасибо, тетя Рая. Большое вам спасибо. Больше не могу... Вы очень вкусно готовите. Даже моя мама так вкусно не готовит.

— Приятно слышать, — сказала Раиса с мягкой улыбкой.

— Подхалимничает, — коротко сказал Игнат.

— Ну, ну... Ты всегда хочешь меня высмеять, — сказала Раиса.

— Говорю, подхалимничает, — повторил Игнат. — Но готовишь ты, действительно, вкусно... Большое спасибо, женушка.

— Ну, вот, слава Богу, — сказала Раиса и рассмеялась. — Угодила один раз в жизни.

— Угодила, — сказал Игнат, кладя огромную руку на плечо жене. — Ты мне всем угодила.

Илья смотрел на них и улыбался. Он знал старика всю свою жизнь, и он знал, что старик не употребляет спиртного и не курит.

— Это вам, — сказал он, вынимая из бокового кармана малоформатную, толстую книгу — четвертый том полного академического издания Пушкина. — Пока только четвертый том. Увижу еще — куплю еще. Здесь его проза.

— Ай, спасибо. Вот удружил. — Игнат осторожно взял томик в руки и перелистал его. — Вот сукин сын, удружил так удружил!..

— Игнат, — сказала Раиса.

— Ну, я теперь, знаешь ли, не учитель. И даже не столяр. Я — дворник.

— Так вы, значит, правда дворник?

— А что, тебе не нравится такая компания?.. Сколько я тебе должен за книгу?

— Нисколько. Это я вам, так сказать...

— Подарок? Не валяй дурака, Илья. Говори, сколько отдал... Или я ее не приму от тебя. — Игнат поднялся из-за стола, подошел к стене и потянул деревянный круглый шпенек и затем толкнул его вправо. Вся стена, которая оказалась декорацией, отодвинулась в сторону, и за ней обнаружился шкаф. На его полках стояли книги, а внизу оставлено было место для небольших лесных, природою созданных скульптур, обнаруженных и дополненных фантазией хозяина. — Дворнику не положено иметь книги. Верно?.. Это неприлично, и даже, может быть, это подозрительно... Ты сам не подозреваешь, как ты в точку попал. Гляди. Третий, пятый и обе книги шестого тома. И ты мне достаешь четвертый. Даже переплет одинаковый!.. Увидишь первый и второй том — покупай за любые деньги. Но их, конечно, встретить трудно. Там стихи... На, держи.

— Что это? — спросил Илья, принимая от старика газету. — Это «Правда»...

— Читай. Это тебе ответ насчет мирного времени, шпионства и всего прочего. Да не там ищешь. Вон, постановление читай.

— Постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». При чем тут шпионы?

— Не читал еще? Не следишь за прессой? Святоши! мать ваша бабушка!.. Цыплячьи мозги!.. Ты думаешь, это про журналы написано? Это про тебя написано!.. Про тебя и про меня!.. и всех наших дегенератов касается!.. Знания сторонитесь. Истории не помните. Философией не интересуетесь. Ты думаешь, философия — это та самая скучная бессмыслица, которую тебе долбят на твоем политсеминаре один раз в две недели? Это — белиберда, а не философия.

— Ну, хорошо, — сказал Илья. — При чем тут шпионы?

— Не понимаешь?.. Летом я был на заводе у себя. Сидим, курим. Разговариваем. Дураки курят, а я слушаю. Один простофиля, вроде тебя... из слесарного цеха, демобилизованный... только, где он служил и воевал ли он, неизвестно мне... Рассказал он нам, как в сорок первом и сорок втором годах зеки в лагерях на Урале подкопы делали под ограду и побег готовили. Пришел приказ их всех расстрелять. Боялось начальство, что Гитлер десант на Урале высадит, вооружит зеков, и эта армия двинет на Москву с востока. Москва приказала: всех расстрелять. Подняли их и заставили самих себе траншеи копать. Кто бежать хотел, подкопы рыл. Кто послабее, многие самоубийством кончали. Вот представь себе, сидит человек пятнадцать мужиков... меня он, например, совсем почти не знает, кто я есть и какой я есть. И он, этот простофиля, всем рассказывает. Я сижу, дурак-дураком. Словно и не слышу. Какой с дурака спрос, если он знать ничего не знает, лишнего не болтает, а если чего услышал, все равно не поймет... Так вот этого рассказчика нет уже. И его нет, и еще четверых нет, кто вместе со мной сидел и слушал. Я, честно говоря, подумал грешным делом, что он подсадная утка. А нет, оказывается, он так и есть простофиля... А там кто его знает? Всяк за себя в куче-мале, которая есть наша жизнь.

— Что-то не верится... Не верится, что сейчас это может быть снова. После войны. После победы... После стольких жертв! Когда народ силу свою осознал. Себя понял народ и осознал...

— Вот именно, что силу проявил и осознал. Именно и надо опять загнать его в угол, чтобы никаких неприятностей от него... Никаких неожиданностей.

— Извините — не могу поверить. Не верю.

— Не верю, — передразнил Игнат. — Интеллигенция... Верят в церкви. А жизнь познавать надо. Знать надо. Любое знание — благо; есть ли от него польза, нет ли. Позже будет. А извращение знания, обман — святотатство!.. Вот настоящие друзья. — Он ткнул пальцем в сторону книжных полок. — Это мои друзья, которые не подведут и не обманут. Не предадут!.. Познаю — значит, живу. Надо знать, чтобы понимать свою жизнь. Надо знать, чтобы не быть ни дерьмом, ни бараном, которого режут... Чтобы не быть обреченной бессмысленной скотиной. Понял мысль? Я не хочу сказать, что сикофанты командуют нами. Но, пожалуй, не будет преувеличением сказать, что они определяют нашу судьбу.

— Что это за зверь такой — сикофанты?

— Древних надо знать. Сикофант — профессиональный доносчик и шпион в Греции.

— В древней?

— В древней... Смотри, какую мне книгу переслали из деревни. Несколько старых моих книг сохранилось, Таисия их прислала.

— Значит, пришли, наконец, известия. — Илья взял книгу и, не раскрывая, положил на стол. — Все живы здоровы?

— Внучка моя младшая жива. Танечка. Дочь Оксаны. За нее волновался. Ей год был, когда война началась. Сейчас болеет. Хочу выписать ее сюда, в московскую больницу положить. С ножкой что-то неладное. Хромоножкой стать — для девочки история не очень приятная.

— А как остальные? — неуверенно спросил Илья.

— Кто тебя интересует? Альбина?.. Жива Альбина. Все хорошо. Муж к ней целый вернулся. Дети растут...

— Хорошо, — сказал Илья.

— Хорошо... Оксана без мужа осталась. Погиб. Танечка — сирота... Таисия, можешь себе представить, — первый человек на деревне. Завмаг. Все сестры и племянники при ней сыты. — Он посмотрел на дверь, за которой было слышно, как Раиса моет посуду, и, понизив голос, сказал: — Когда Варя умерла, а я все бросил и уехал, она им мать заменила. До сей поры она у них главная и старшая... Ей тогда было двадцать два года... Теперь я их тоже снабжать стану. Голод в деревне. Разруха. Отбили руки крестьянину. Тому человеку, у которого возделывать землю не обязанность, а призвание и необходимость жизненная...

— Бегут все?

— Хотели бы убежать. Паспортá не выдают. Крепостное право!..

Илья посмотрел на старика. Тот отвернулся к книжным полкам. Его мясистое лицо и глубокие морщины на лбу излучали недовольство. Он какое-то время смотрел на книги отрешенными глазами, его взгляд смягчился, и то же лицо, и те же морщины на лбу приобрели печать внушительности и умиротворения.

Илья открыл титульный лист книги.

— Смотрите, — сказал он. — Хатха-йога. Йог Рамачарака... И вы говорите, она у вас раньше была?

— Ты погляди, какой год. Тысяча девятьсот девятый. Санкт-Петербург. А ты, верно, думал, что наука самовнушения и расслабления, которую тебе буряты преподали в Омске...

— Бурят, — сказал Илья. — Хороший был парень. Он был туберкулезный.

— И ты думал, — сказал Игнат, — что до тебя и помимо тебя, уже ничего нет, и никто ничего не знает... У меня был том по философии йогинов. Пропал, как и все остальные мои книги. Растащили печки растапливать наши с тобой односельчане.

— Думаю, и наверно так это и есть... жить я остался благодаря приемам йогов, которым меня научили. Дыхательные упражнения... гигиена дыхательных путей... гигиена пищеварительных и других внутренних органов.

— У них интереснейшие представления о жизни.

— Да, дядя Игнат... агрономической наукой вы увлекались. Философией, художественной литературой... С пеленок помню, что дядя Игнат — книжник и помешан на знании. Недаром вы были хорошим учителем.

— Ну, не знаю, какой я там был учитель. Но возиться с вами, паршивцами, мне было приятно. И надо сказать, интересный мы народ в детстве. Открытый для всего и, главное, бескорыстный. То есть, корысть детская — помимо рассудка; она естественна и нерасчетлива, а следовательно, это совсем и не то, что корыстью называется. Нынешние дети — в этом отношении такие же. Но замечал ли ты, какая в них злоба кровная?.. И какой убогий лексикон! «Вдарил!..» «Врезал!..»

— Это правда. — Илья рассмеялся.

Игнат сложил трубочкой и выпятил губы, поднял вверх подбородок, его седая грива опустилась на плечи.

— Ты!.. А чего я?!.. Сила!.. Железно!.. Чего?!.. У-у!.. А-а!.. — Они оба рассмеялись... — И все, что у них есть запаса.

— Веселитесь? — сказала Раиса. — Слава Богу. А то ведь последнее время ему черти мерещатся.

— Успокойся, старуха, — сказал Игнат. — В свое время будут черти. Коли они есть — значит, есть.

— Будь моя дочь жива, — сказал Илья, — она бы была не такая.

— Ну, ты вообще уникальная личность, — сказал Игнат. Он бережно поставил книгу о хатха-йоге на место. — Будь ты это не ты, я бы и вовсе решил про тебя, что ты провокатор... Тебе надо жениться. Баб сейчас хоть пруд пруди. Выбирай... Надо жениться и не поздно еще пару детей родить.

Илья молчал. У Игната появилось отсутствующее выражение на лице, и он пристально осмотрел ряды свободно, без тесноты поставленных книг.

Илья хотел попросить на время книгу Рамачараки, но подумал, что книга представляет особую ценность для старика. Ему было известно его пристрастное отношение к книгам. Старик сохранял их с преданной и бережливой любовью, требовал не загибать уголков страниц, не писать на страницах. Его новая библиотека была намного меньше по объему, чем пропавшая старая, и зрелище книг причиняло ему удовлетворенную и болезненную радость.

— Что это у вас? — спросил Илья.

— Где?

— Там, наверху. Слева от книг.

— А... Отгадай. — Игнат снял с верхней полки поочередно две деревянные, естественной белизной сияющие конструкции и поставил их перед Ильей. — Что это? как по-твоему?

— Такую церковь я видел на озере Волгó, — сказал Илья. — Местные люди говорили, что она сделана лет пятьсот назад. И вы тоже идете замками, без скоб и гвоздей...

— Церковь!.. Где ты увидел церковь, атаман?

— Ну-ну, дядя Игнат. Меня не купишь. Столярному делу вас обучил мой отец.

— Сдаюсь, Илья. Угадал... Бросал бы ты свою науку и занялся деревом. Больше толку будет. И веселей... Время сейчас такое. И, прежде всего, удар будет по гнилой интеллигенции. Зачем ты полез в болото?

— Нравится...

— Послушай меня, старика, бросай... Вот если бы Василий в двадцать девятом послушался меня, был бы сейчас здесь, с нами.

— Если бы да кабы во рту выросли грибы, — с горечью сказал Илья. — Кто же мог знать?

— Надо знать. Говорю тебе, надо знать, чтобы не быть бараном, которого режут... Когда хлеб отнимали, я тут и понял, что это такое. Понял и отцу твоему пытался втолковать.

— Это я помню.

— Когда Слюсаря отправили на тот свет, — сказал Игнат, — Слюсаря! Он какого-то комиссара при поляках прятал. Жизнью рисковал... Это ведь он мне в войну давал запрещенную литературу на сохранение. Через него дорога шла... Когда его шлепнули, тут мне окончательно ясно все стало. И уж без всяких сомнений... Помнишь, какое отребье у нас власть забрало?.. Я понял, одно из двух: либо жизнь, либо кошелек. Но кошелек все равно отберут, а вместе с ним и жизнь. Так уж я и выбрал жизнь. Мои книги, мой граммофон делали меня неблагонадежным. Люди, которые меня знали, сменились. А отребье наше, соседское — того и гляди, кто-нибудь мог возжаждать этот самый граммофон себе заполучить... или железные вещи: мясорубку, посуду... Неужели я, Игнат Хмарун, должен был сидеть и ждать, когда эти пигмеи придут и будут мною командовать!.. И шлепнут меня за мою мясорубку, как Слюсаря шлепнули!..

— Дядя Игнат, эти три-четыре скота у нас в родной деревне... Это не значит, что все в целом, все, что делается, плохо. Я был в Сибири. Видел самых разных людей, как они живут, о чем думают... Жизнь развивается. Люди огромную стройку строят. Кто вчера был темный и неграмотный, приобщается к культуре. Это есть... Это большое дело.

— Дурак.

— А кто меня учил знать, — спросил Илья, медленно обдумывая и выговаривая слова, — не только азбуку, но и видеть красоту вокруг? Кто учил, что не все счастье в выгоде и в жирном куске?.. Что труд и честная душа труженика превыше вони пресыщения и роскоши? Не вы ли?

— Ошибаешься, мой дорогой. Я тебя учил, что грубые руки труженика чище изнеженных рук барина и палача, и равнодушного сытого подлеца. Но я не учил тебя быть дураком!.. Ты про Василия, про отца своего, забыл?

— Я отца не забываю, — хмуро сказал Илья.

— Какая грандиозная вещь — пропаганда! — сказал Игнат. — Ты пойми, как во все времена приходят к власти отдельные группы или клики, или партии... Народу политические преобразования не нужны. Ему нужны социальные преобразования. Это кучке руководства партийного нужны политические преобразования, чтобы завоевать власть для себя лично. Вот они и подводят такую теорию и поворачивают сознание народу так, чтобы связать для него социальные преобразования с политическими и поставить первое в зависимость от второго. — Игнат неожиданно рассмеялся. — В общем, попали мы, как караси на сковороду. По сковороде можем бегать, но из нее нам не убежать. А когда она достаточно накалится, будет нам крышка. Вот так, атаман. Хочешь — плачь, хочешь — смейся. Такие пироги... Я тебя учил честности... и чести. Старался развить в тебе, так же, как во всех других, совестливость, любознательность бескорыстную. Иначе нельзя с детьми. Расчетливость и злобность с возрастом сами собой приходят, а жадность нам от природы дана. И если в детстве не затронуть в человеке струны совести, он когда вырастет, подозревать не будет о том, что есть такая штука — совесть... Ты — мягкий человек. Мягкий и честный. Василий такой же был... Время наше особо жестокое.

Та жажда жизни, которая незаметно пробуждалась в Илье в последние недели и требовала выражения своего и насыщения, которая все годы незримо присутствовала в нем, и в безнадежные часы болезни, и в дни пустой и немой отчужденности и одинокого горя, эта жажда жизни делала его глухим к мрачному покровительству Игната Хмаруна. Он не мог и не хотел согласиться с Игнатом, факты были и оставались фактами, но обобщение, которое делал Игнат, было неприемлемо для него, потому что его жажда жизни и это обобщение находились в различных вселенных, в различных системах координат, и Илья, следуя закономерностям одной вселенной, не мог одновременно переместиться в другую. В другой системе не могла проявиться его жажда жизни, а это уже был процесс неостановимый. Жизнелюбивый и энергичный Игнат, с его критическим взглядом на общественное устройство и с его привычкой поучать и объяснять, сохранял бодрое и уверенное настроение, и он не подозревал, какое действие может оказать его мрачный критицизм на менее устойчивую и твердую натуру. И для таких натур единственный выбор был в том, чтобы закрыть внутренние глаза, заткнуть внутренние уши и пребывать в светлом неведении.

— Вы неправы, — с улыбкой сказал Илья. — Но я не хочу с вами спорить, потому что вы рассердитесь, а я с детства боюсь вас рассердить.

— Я никогда не сержусь... Илья, ты не возводи на меня напраслину.

— Помню, как было приятно услышать ваше поощрение. Кажется, на всех мне было наплевать. Когда меня хвалили в глаза, я почему-то вместо удовольствия чувствовал, как какой-то бес вселяется в меня и... Бес — бешенство... Настоящее бешенство и желание делать все наоборот, назло... откуда, я иногда думаю, такая некрестьянская черта в деревенском мальчишке?.. Баловали меня... Отец был мягкий, добряк. С вами дружил...

— Баловали; но ты не был ни балованный, ни капризный.

— Нет?

— Нет, не был.

— И вот только ваше поощрение я и любил, и не боялся показать, что люблю.

— Может, ты и Альбину полюбил из любви ко мне? — Игнат рассмеялся добродушно. Илья схватил ртом воздух и неуверенно посмотрел на старика. Тот отвел в сторону голубые щелочки хитро прищуренных глаз. Его глаза и лицо имели доброе и понимающее выражение. Он сказал: — Отец у тебя был не просто мастер. Он был художник. Даже когда он вырезал крендель на ставне, он видел красоту и гармонию. Художник, понимаешь?..

— Вам никогда не приходило в голову, что прошлого нет? Есть только настоящее. Будущего тоже нет. Ни прошлого, ни будущего... Настоящее. Сегодня... Сегодня, вчера и позавчера. И все... — Илья подождал ответа. Игнат молчал и с видимым интересом ждал продолжения. — Прошлого нет в том смысле, что нам не важно, как мы жили год назад, пять, десять лет назад и даже в прошлом месяце... Какая мне радость, если я в тысяча девятьсот двадцать шестом году был здоров, силен и весел, если сейчас, положим, я болен, удручен... и вообще инвалид... Нас, конечно, может интересовать, что было в прошлом, в особенности, если что-то из прошлого сегодня еще продолжается и... еще влияет на сегодня. Но как мы тогда жили, не имеет никакого значения. Только настоящее мое состояние и настроение интересует меня. Но дело даже не в интересе... только оно важно для меня. Я могу думать о будущем... мечтать и думать о будущем, могу мое настоящее поставить на службу ему. Будущее, благодаря воображению, может тоже иметь для нас значение. Но все-таки его нет, как и прошлого... Только настоящее...

— Ну, что ж, несмотря на то, что мысль известна, она правильная... — с удовольствием сказал Игнат. — Но ты, Илья... по какому поводу ты ее вспомнил? Груз прошлого, действительно, не следует тащить на своей спине всю жизнь, сколько бы ее ни осталось. Но опыт прошлого нельзя забывать.

— Прошлое забыть? А опыт не забывать?

— Остроту неприятных впечатлений прошлого можно забыть. Чтобы не крутиться в горькой и тоскливой тине без конца... Без конца... Знаешь, есть такие любители... Но опыт прошлого забыть — глупость. Так же, как закрывать глаза на настоящее, — глупость. Духом падать не надо. Сто раз помирать, вместо одного раза, — не надо. Но знать, где ты и что ты, обязательно надо, потому что если хоть один шанс имеется, обидно было бы не использовать его. Я не шкурный интерес имею в виду, ты меня знаешь... Да и шкурный — тоже; если это можно считать шкурным интересом. У меня внучка растет. Мне ее на ноги ставить. Кто ее, сироту, поддержит без меня, если я глупым делом пропаду?.. Тут ушами хлопать не приходится.

— Вы сейчас на пенсии? — спросил Илья. — Или, в самом деле, дворник?

— Дворник. А что?

— Да ничего особенного. Просто спрашиваю.

— Хитрец. — Игнат погрозил ему пальцем.

— Я уж жалею, что спросил.

— Это я дураком притворяюсь. Вот... книги у меня есть. Пластинки есть, какие мне по душе. Ты меня иногда навещаешь. Принять, слава Богу, есть где. Могу ночевать оставить. Во-от какая штука интересная — жизнь... Что скажешь, Илья?.. Я никогда никакой подлости не сделал. Мне — делали. А я — нет... Я даже не ожесточился.

— Может быть, вы правы, дядя Игнат.

— Кстати, хочешь Веделя послушать? Давай, поставлю нам с тобой старинный хоровой концерт. Граммофона, как ты понимаешь, у меня нет... — В его голосе прозвучали саркастические интонации. — Но зато есть патефон. Ничуть не хуже... Ведель, знаешь ли, — это самый яркий талант в хоровой музыке до сего дня. А жил он во времена Екатерины второй и сына ее Павла первого, дегенерата недоделанного... Бунтарь. За что и был объявлен сумасшедшим и заточен в тюрьме Киевско-печерского монастыря до конца дней своих.

— Вы — кладезь знаний, дядя Игнат. Но мне пора уходить, к сожалению.

— Оставайся, чаю попьем...

— Да уж пойду... Мне еще в одно место надо.

— Твоей ноге покой нужен... А то оставайся ночевать. И для ноги твоей полезней. Послушаем музыку. Поговорим. Переночуешь, а завтра утром поедешь. Места хватает.

— Спасибо, дядя Игнат. В другой раз.

— Сердечные дела?

— Да нет... Дело.

— Жениться надо... Жениться надо... Как мать себя чувствует?

— Да как вам сказать? Работает. Притерпелась как-то.

— Переживает?

— Наверное, — сказал Илья. — Полный мешок неприятностей. Отец. Внучка погибла... Тут вот я еще безногий.

— Но сам-то ты, Илья, понимать должен, что такой крепкой кости человек, как ты, с ногой ты или без ноги... ты хозяин своей жизни. Унывать тебе не из-за чего... Понимаешь?

— Начинаю понимать.

— Вот и хорошо. Как сам себя настроишь, такое и будет настроение. А то ты, когда приехал в прошлом году, совсем себя хоронить собрался.

— Не собрался... а похоронил. — Илья вспомнил, как он вошел в комнату, и здесь мать и сестра обрушили на него пустоту. Это было больше года назад. Он вспомнил, как он шел на костылях от Ярославского вокзала по теплым каменным улицам. Он шел по улицам, и неуверенность и беспокойство владели им. Но потом радостное, веселое желание встречи, нетерпеливое любопытство на пороге дома потянули его вперед. Смущение было забыто. Мрачные опасения были забыты. Задыхаясь от счастья, без мыслей, без сомнений он резкими движениями открыл дверь в квартиру, преодолел прихожую, не замечая соседей... Он вошел в комнату. Вместо веселых слов и объятий, вместо встречи с незнакомой, подросшей дочерью, пустота, мертвая и мучительная, всосала его. Воспоминание ожгло ему сердце. Эта боль была такая же обжигающая, как недавняя боль от протеза. «Ну, так как, нет прошлого?» спросил он себя. — Пойду, — сказал он и откашлялся. Он наклонился пристегивать протез к ноге.

— Ты мне скажи откровенно, у тебя женщина есть?

— Есть... Никак не могу от нее отделаться, — сказал Илья, не поднимая головы.

— А что?.. — спросил Игнат. — Нехороша? Невесело тебе с нею?.. — Илья молчал и занимался своим делом. — Мягкий ты человек, слишком мягкий... Ты не будь растяпой. Не накручивай на себя вину, помни, что если ты и виноват в чем-нибудь, то перед тобой, может быть, она во сто крат более виновата. Всяк за себя в куче-мале. Есть только дети и родители. И внуки, может быть... И все...

Илья встал на ноги. Помялся, пробуя свои возможности. Старик наблюдал за ним.

— Спасибо, дядя Игнат. Пожалуй, дойду теперь до дома. Потихоньку... дойду.

— Ну, что ж, решил идти — иди... Больно?

— Пустяки. Теперь дойду.

— Ты, атаман, не забывай меня. В этом глупом городе по-настоящему у меня только ты есть. Ну, а у тебя по молодости много должно быть...

По молодости, подумал Илья.

— Хороша молодость, — сказал он.

— Иногда, будет желание... заходи, — сказал Игнат. — Заходи с ночевкой.

— Спасибо. — Илья посмотрел на старика. Тот поднялся со стула, распрямляя огромный рост, его широкие плечи загородили комнату. Он был основательный и прочный, и Илье стало жалко расставаться с ним. Он испытывал в его присутствии знакомое чувство защищенности. Спокойствие, уверенность и уверенная бодрость передавались ему от старика.

Какой верный друг, подумал Илья. Не станет его, и никого не будет у меня, с беспокойством подумал он. После матери и сестры единственный близкий человек, но с ним у нас гораздо больше, чем просто родство, когда люди родственники, и поэтому они по обязанности должны поддерживать отношения. Мы не родственники. Мы сами выбрали друг друга, потому что у нас общие интересы, у нас духовное родство.

— Как дела на работе? — спросил Игнат.

— На работе...

— Ты рассказывал, что к тебе, как к фронтовику, внимание... Интересную работу... Ты преподаешь сам?

— Да. Преподаю и вхожу во вкус.

— Вот как? Во вкус входишь...

— Я сейчас ассистент, и ходит слух...

— Перед войной ты был лаборантом?

— Ходит слух, что в институте произойдет перемещение. И именно на нашей кафедре образуется вакуум. Старший преподаватель станет ио доцента. Ваня Красиков, который сейчас преподаватель, станет старшим. А меня, может быть, переведут на должность преподавателя.

— Что это даст тебе?

— Вы имеете в виду деньги?.. Десятку с небольшим. Но дело не в этом.

— В чем же? Кстати, твой начальник хороший человек?

— Шеф... завкафедрой — очень хороший человек. Если вас познакомить, вы бы сказали о нем не то, что он мягкий... или растяпа... Ну, не знаю... Добрый и покладистый, как... Сметана. Настоящий ученый. Никакой показухи в нем. Пыль в глаза пускать... Он не занимается.

— Хорошо, если так, — сказал Игнат.

— Необыкновенные мозги у человека.

— Хорошо. Я очень рад.

— Он сделал открытие, которое через несколько лет перевернет науку. Я до конца разобраться не способен. Подготовки не хватает... Нет системы, базы. Бывает... при обсуждении какого-нибудь неизвестного примера он шагает семимильными шагами, а я... и не только я... обычными масенькими шажочками. Да на втором же своем шажочке и застрянем. Мы его не понимаем, а он не понимает, чего нам не понятно. Многие с непривычки думают, что он чушь городит, а он силой своих мозгов просветил себе далеко вперед. Никто не знает и не подозревает, а ему эта даль видна и понятна. Уникальный человек... Учусь. Коплю знание. Я наметил не ограничиваться только преподаванием, хочу заняться научной проблемой. Шеф со мной говорил об этом. Он хорошо ко мне относится.

— В экономике? — Игнат ухмыльнулся недоверчиво. — Открытия?.. Проблемы?.. Какие открытия в экономике? О чем ты говоришь?.. Что это за наука такая — экономика?

— Ну, дядя Игнат... Здесь вы попали пальцем в небо, как... Как заурядный филистер.

— Что?.. Я — неправ?..

— Нет, неправы. Вы не знаете, о чем говорите.

— Тогда объясни мне. Я пойму.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора. 

Рейтинг@Mail.ru Rambler's
      Top100