Роман Литван. МУЗЫКАНТЫ В ГОРОДЕ
трагикомедия в двух действиях
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
СЦЕНА 2
Небольшой сквер. Скамейки.
Музыка ― начало 2-го фортепьянного конверта Рахманинова, мощные аккорды.
Катя читает книгу, сидит слева.
В центре на одной скамейке Сеня и Галя читают газету, Зеев ест бутерброд с колбасой и с помидором.
Сеня (с досадой). Отменяют льготы на автомобили!.. Галя, ты видишь?
Галя. Вижу.
Сеня. Зеев, что скажешь на это?
Галя. Меня больше волнуют банковские кредиты. В первую очередь нужна квартира. Свое гнездо, в которое не жалко всю душу вкладывать: там ничего не было ― но это было.
Зеев (Сене). Поторопись: ты можешь успеть. С какого числа?
Галя. Нет, нет. Вы, мужчины, помешаны на машине. Там гнездо было свое, постоянное, надежное...
Сеня (Зееву). На какие шиши?
Зеев. У тебя Галя работает ― по специальности.
Сеня. Всего только месяц какой-то. Но у нее и уровень ― программист высочайшего класса, и английский в совершенстве... и полгода черт знает чем... Так что ты, Зеев, напрасно завидуешь.
Зеев. Я?! Сеня, Бог с тобой!..
Сеня. А я до сих пор без работы.
Галя. Мало работы, много приезжает. Хоть бы перестали ехать сюда!.. Чего, спрашивается, едут? Страна маленькая.
Зеев. У нас великая страна! Наша историческая родина примет всех, кто захочет вернуться... к своим истокам. Наш народ ― народ Торы, которую он получил из рук Бога... Избранный народ...
Сеня. Ты, поливальный мастер, тебе в твоей Самаре не надоело?
Зеев. Там была советская пропаганда, а я сейчас говорю о...
Сеня. Думаешь, есть какое-то различие?
Галя. Квартира нужна. Выгодный кредит, вот что нужно! (Зееву.) А тебе датишники, наверное, помогут за твое усердие?
Сеня. Какой к черту автомобиль! Тут не знаешь, чем ребенка кормить,
Зеев (доедая бутерброд). Я тебе предлагаю хорошее дело.
Галя. Никаких афер! И так денег нет. Пришли деньги за электротовары — всё истратили Алисе на лечение.
Зеев (Сене). Кишеневский Сема на двенадцать лет старше тебя. Пятьдесят семь мужику, и не боится. Он у меня взял продукта на шестьсот шекелей, ну, еще двести надо внести за вступление в фирму…
Сеня. Лекарство?
Зеев. Медицинский продукт.
Галя. Итого, восемьсот шекелей доверчивый человек потерял.
Зеев. Ничего подобного! Сеня! спроси у него. Он все продал. Теперь возьмет на тысячу шекелей, и так пойдет в гору.
Сеня. Сема и в Кишиневе был маклер. Я технарь, а не коммивояжер. Ходить, уговаривать, всучивать! Мне работа нужна.
Зеев (обиделся). Ну, и сиди! Слишком вы капризные, столичные.
Сеня. Правильно, Зеев. Петербург был раньше столицей. Может, еще будет.
Зеев. Петербург; язык не поворачивается.
Сеня. А от избранного народа поворачивается?
Галя. Мы сюда приехали, не задумываясь. Только в Израиле есть надежда поднять Алису. Там сказали, никогда не будет ходить, не восстановятся ноги.
Сеня (обнимает Галю за плечи). Есть улучшение. Есть!..
Галя. Она устала от операций, больше не хочет. Бедная Алька!
Сеня. Я ни минуты не задумывался, и как бы ни было ― не пожалею ни на столько.
Зеев. А я приехал сюда делать дело. И я его сделаю! А потом...
Сеня. Что потом?..
Зеев делает вид, что все сказал.
Галя. Потом он обменяет шекели на немецкие марки и английские фунты стерлингов и умотает в Европу.
Сеня. Нет, Зееву это нельзя.
Галя. Почему?
Сеня. Историческая родина очень сильно полюбила Зеева, бывшего Володю, бывшего комсомольского активиста ― ты ведь был активистом, верно? ― а сейчас пламенного... датишного пропагандиста! (Встает, идет к Кате.) Катя, что вы читаете?
Катя. Соловьева.
Сеня. А, «Похождения Насреддина».
Катя. Нет, это другой Соловьев ― поэт и философ.
Сеня. Да, я слышал, но не читал. Хорошие стихи?
Катя. Человек замечательно хороший. Кстати, искренне любил евреев, культуру еврейскую, традиции, всё, всё. Умирая, молился за еврейский народ.
Сеня. Ждете Ефима?
Катя. Да, он должен за мной зайти.
Сеня. Кошмар. Профессор, доктор философии и эстетики ― убирает на автобусной остановке и собачье дерьмо на улицах... И вы тоже не найдете работу учителя русского языка и литературы.
Катя. Мы к этому совершенно спокойно относимся. У нас дети и внуки. Мы ради них приехали. Я мóю школу, и рядом в доме две лестницы. Приличный заработок.
Сеня. Слушайте, как с вами покойно делается на душе.
Катя (смеется). Зовите Галю.
Сеня. Нет. Отдадим ее на растерзание. А то ведь он тоже притащится: испортит... ауру.
Катя. Ну, спасибо. Мы с Фимой надумали ― много лет назад ― что еврею нужно жить в еврейской стране. В другой стране он всегда будет изгоем, второго сорта. Будь то Россия, Канада, или прекрасная Франция… теперь не такая прекрасная.
Сеня. Вы имеете в виду последние антисемитские выплески?
Катя. Нет: в любом народе чужак поневоле вызывает подозрение. Иногда его бьют, или иначе пакостят… Но вот то, что я увидела собственными глазами, как в президиуме… на каком-то сборище ― президент Франции сидит бок о бок с убийцей, главарем банды, именуемой какой-то там организацией… Нет, к сожалению, она для меня больше не прекрасная.
Сеня. Да, да, вы правы. Трехлетнюю девочку… и грудного ребенка… в упор застрелили. Еще контрольный выстрел в головку… Вурдалаки. Людоеды…
Катя. Скажите, у Алисы есть улучшение?
Сеня. Не знаю. Пока никакого результата. Ноги не действуют.
Катя. И это случилось в самóм здании киноинститута? в Ленинграде?
Сеня. Да, в общежитии. Она вечером шла от своих подруг... Я когда представляю себе, как эти трое юношей бросают ее в пролет лестницы и она летит ― с шестого этажа... Я не могу заснуть... я дышать не могу ― от того, как ей страшно. Галя скоро будет совсем седая.
Катя. Они были ее сокурсники?
Сеня. Нет, чужие; но тоже студенты...
Зеев. О, глядите ― чего это с нашим Гамбринусом стряслось?
Сеня. Где он?
Галя. Не зови его Гамбринусом: он не любит.
Зеев. Бредет как в тумане. Рехнулся, что ли? Я давно замечаю, у него здесь не все в порядке. Чуть свою скрипку на днях не разбил ― об статýю.
Галя. Об статýю? Зачем?
Зеев. Ну, об этого... Игоря. Тоже припадочный будь здоров. Они оба трахнутые... пыльным мешком по голове.
На короткое время слышится музыка из концерта Мендельсона.
Входит слева Яков, в руке у него футляр со скрипкой, свободной рукой он размахивает над головой.
Яков (возбужденно). Катя!.. Катя!.. Моей жены здесь не было?
Катя. Я ее не видела. Садитесь, Яша. Что у вас случилось?
Яков (продолжает стоять). Мне позвонили из конторы. Месяца три-четыре назад я оставил свои данные. Они позвонили... сейчас! Меня берут на работу!
Катя. Я вас от души поздравляю. Какая работа? (Яков кладет футляр и обеими руками показывает что-то необыкновенное.) Я так рада за вас и за Верочку. В какой-нибудь оркестр, солистом?
Яков (тень набегает на лицо, но затем опять возбужденно и то ли безумно, то ли радостно). Меня взяли сторожем! на завод!
Сеня. Сторожем?
Яков. В вечернюю смену... Какая разница? ― будет заработок. Мне здесь ничего другого не светит. И я не хочу видеть их никого! Какое счастье быть свободным. Мне ни от кого ничего не надо. Это ― свобода.
Катя. Ну, хорошо. В добрый час.
Зеев. Эй, Гамбринус! У меня для тебя новости. (С трудом поднимается и идет к Якову.) Ох, слаб человек: чуть-чуть съел, и уже похудел от переутомления... Ты хочешь знать, отчего такая лафа ксилофонисту? Давиду? Я все узнал. Вы сейчас животики надорвете. Он и председатель Союза музыкантов, он и на радио, и член того и сего. У него жена ― слушай! ― редактором в музыкальном издательстве, а брат ее важная птица в Сохнуте. А теперь главное: его родная сестра ― вот та, что приходила, ― замужем за главным дирижером Израильского симфонического оркестра!
Яков. Вот оно что...
Сеня. Да, вот оно что. Всюду одно и то же. (Якову.) Вот если б ты был чьим-нибудь племянником... О-о...
Зеев. Или братом жены...
Сеня. Нет, это не всегда срабатывает ― брат жены. Лучше мужем сестры: это надежнее. Муж сестры ― почти стопроцентно.
Зеев. Да, уж она с брата не слезет. Сестра ― это стопроцентно.
Сеня. Ну, а все-таки племянником тоже хорошо. Присутствует ностальгический момент, это всегда хорошо.
Зеев. Племянником со стороны матери или отца?
Сеня. Это смотря по тому, кто там ― дядя или тетя. А впрочем, и у брата к брату бывает сильная ностальгия. Так что не угадаешь. По-разному бывает. Могу только сказать, что племянник ― это тоже почти стопроцентно.
Галя. Страсти должны быть, шекспировские страсти.
Сеня. О-о... если страсти ― это лучше всего. Это больше, чем стопроцентно.
Катя. У делового еврея ― страсти?
Галя. А вы напрасно иронизируете. Что? вы не знаете, как сгорают крупные фирмы из-за... прихоти какой-нибудь сексуальной ее владельца? Сколько угодно. У евреев чаще, чем у других.
Сеня. Еврейская широкая натура.
Катя. Я сдаюсь. Я принимаю.
Яков. Нет у меня ни дяди, ни тети, никого! Ни мужа сестры, ни жены брата!
Зеев. Сирота.
Яков. В нашем симфоническом оркестре набирали музыкантов. По анкетным данным, по пятому пункту, членству в партии, по знакомству. Талант не талант, их не волновало. Отличный скрипач ― еврей ― не принимали; партийная бездарь ― пожалуйста. Я был в конкурсной комиссии и не мог им помешать: отдел кадров все решал. Ну, когда на два десятка скрипачей и альтистов один бездарь ― это незаметно. Две-три бездари ― еще незаметно. Но если четверть состава, треть ― бездарей, звучание оркестра уже не то; это слышно. Я не мог больше!..
Сеня. Поэтому ты уехал?
Яков. Нет, не поэтому... Из-за радиации: за детей страшно.
Сеня. А почему тогда не в Новгород, или Воронеж?
Яков. Это все равно, что в Израиль. Нет знакомых там, никаких связей. Вера редактор, очень талантливый: в другом городе ― никакой базы...
Сеня. И вот ты теперь в Израиле. Хотя по времени совсем недавно ― что такое полгода, год? ― опустил руки.
Яков. А что значит давно и недавно? Время ― оно растяжимо, как резина. Оно может быть упругим, искрометным. А может быть тягучим, медленным, серым... Я в первый раз вышел на сцену тридцать пять лет назад, мальчишкой, концерт для скрипки с оркестром. Вивальди. Я играл только одну часть ― и аплодисменты. Победа!.. Перед этим были волнения; переживания. Это вчера! только что!.. Ты понимаешь? ― нет тридцати лет. А этот год, каждый день этого года ― столетняя мука!.. Человек должен быть в определенной точке во времени и в пространстве: в одной определенной точке он на месте, ему хорошо. А если он потерял ― или его лишили его места, он в подвешенном состоянии, нет твердой почвы, пустота; и он висит в пустоте.
Катя. Яша, вы сейчас получили какую-никакую работу. А потом все наладится.
Яков (машет рукой). А!.. Зачем все это? (Показывает вокруг.) Весь мир, и наша безумная суета. Таракание копошение... Зачем? Никого из нас скоро не будет. Может быть, ничего не надо?
Катя. Поговорите с Ефимом, он всю жизнь терзается такими же вопросами. По-видимому, типичная еврейская черта.
Яков. Ничего, ничего не надо. Не надо ничего.
Зеев. Вот Гамбринус договорился...
Катя. Типичная еврейская…
Яков (Кате, показывает на Зеева). Не у всех евреев. Посмотрите на него.
Катя. Типичная ― не значит всеобщая.
Сеня. Ну, почему еврейская черта? Многие русские бьются над проклятыми вопросами.
Галя. С жиру беситесь, господа. Мне, главное, мою дочь поднять.
Зеев. А я сделаю мое дело!.. (Сене.) Когда надумаешь, приходи. Я побежал. До свиданья.
Сеня. Беги, беги.
Катя и Галя. До свиданья.
Зеев уходит налево.
Входят: слева Ефим, держит метлу, совок на длинной палке и ведро; справа Вера.
На короткое время слышится музыка из концерта Рахманинова. Присутствующие здороваются.
Яков подходит к Вере.
Сеня. Верочка, привет!..
Галя. Сеня, пойдем: дочка одна. Пошли, пошли. (Уводит его направо, он оглядывается на Веру и даже тянется к ней почти неприлично.) Как будто других забот нет у человека, кроме как пофлиртовать. Приятна она тебе? Лучше, чем я?
Сеня. Галочка, о чем ты говоришь? Лучше тебя никого нет на свете. Ты единственная. Просто Вера...
Галя. Верочка...
Сеня. Просто симпатичный человек. Перестань!.. Я смотрю, здесь люди ― от солнца африканского? ― свихнулись поголовно.
Галя. Это правда... Я вчера ее видела с мужчиной. Они шли по улице под руку, и она держала букет цветов.
Сеня. С каким мужчиной?! Не может быть!.. Ну, и что? Мало ли что...
Галя. А чего ты переполошился? Кто она тебе?
Сеня. С каким мужчиной?
Галя. В возрасте, солидный, явно местный. Очень представительный.
Сеня. Ну, и прекрасно.
Галя. Конечно, прекрасно. У нас свои проблемы. (Уходят.)
Ефим (Кате). Вот Зеев. Он мне со своим медицинским продуктом все уши прожужжал. И то, что Сема кишиневский этот... миллионером становится…
Катя. Сема, к твоему сведению, приличная балда.
Ефим. А все-таки хотелось бы немного рискнуть. И немного быть балдой. Потому что умные-то ― они всегда нищие.
Катя. Фимочка, ты можешь делать все, что хочешь. Ты можешь из философа превратиться в акулу-капиталиста. Но зачем же не видеть того, что очевидно? Разве ты сможешь ходить по людям и уговаривать?
Ефим. Смогу. Это даже интересно: общение.
Яков. Может быть, давайте ходить вместе?
Катя. Яша, вы работать начинаете.
Яков. А я в свободное время. У меня теперь будут средства, чтобы вложить в дело.
Ефим. А что? Давайте попробуем. Раз в жизни!
Катя. Верочка, вы когда-нибудь видели взрослого мужчину? Что под шестьдесят (показывает на Ефима), что ровно пятьдесят (показывает на Якова) ― их нельзя оставлять без присмотра. Они сами себе носы откусят.
Яков. Нет, нет. Надо когда-нибудь попробовать. Чего, в самом деле, всегда в дураках ходить.
Ефим. Идите сюда, Яша. (Отходит с ним.)
Катя. Братцы, вы ненормальные! Вы хотите связаться с Зеевом? Вера, почему вы молчите?
Вера (подходит и садится рядом с Катей). Я устала.
Ефим (подставляет совок и метет в него метлой). Будем сгребать деньги.
Яков (смеется). Загребать!.. Хватит быть кретинами.
Вера. Сумасшедший. Я выходила замуж не за такого мужа.
Яков. Опять ты обязательно должна мне возразить!.. Я хочу зарабатывать деньги!
Вера. Ты всю жизнь занимался Музыкой. Ты не можешь не играть каждый день! Если ты скатишься с твоей вершины, ты уже не поднимешься!
Яков. Молчи!.. Молчи... Кому нужна моя вершина? Кому я могу сказать о ней, чтобы меня не оплевали?.. Я не хочу больше слышать ни о какой музыке!.. (Сумасшедшая пауза.) Что?.. Я не хочу, чтобы надо мною сверху насмехался какой-то Зеев, или Сема... или Давид!.. разъезжающий на лимузине!
Вера. Лимузин ― это главное, к чему должен стремиться человек?.. Мне не нужен такой муж-деляга!..
Яков. Ну, и катись от меня!!
Катя (встает). Вы что? вы что? Яша... Опомнитесь...
Яков. Пусть катится!.. (Убегает направо.)
Вера сидит, сдерживая слезы.
Катя (Ефиму). Господин профессор, зачем вы это затеяли?.. Верочка, не огорчайтесь: все наладится... (Ефиму.) В любом случае, как ты можешь довериться Зееву? И еще Якова втягивать?
Ефим. Но и Сема рассказывает, что есть много желающих. Покупают нарасхват.
Катя. Сема... А ты не знаешь, что его Лея выскребает последние гроши? И потом, ты не подумал, что Сема, недотепа, ― в компании вместе с Зеевом? В сговоре.
Ефим. В сговоре?
Катя. Да, да. И то, как ты показывал, что сгребаешь деньги в свой совок, ― это тебе не собачье дерьмо подбирать на улице.
Ефим. Ну, извини!.. я не позволю оскорблять мою профессию! Я ― дворник; это звучит гордо. Я удаляюсь. У меня волчий аппетит. А потом, когда я его утолю, на моем столе меня ждет работа. Моя книга по эстетике. Но эту мою идею я еще не отбрасываю.
Катя (Вере). Пойдемте вместе... Вы устали...
Вера. Только что-то я начала пытаться сделать... Но, видно, время заканчивается. Не успеваю.
Ефим. Успеете... успеете...
Катя. Фима, ты сам можешь делать все, что хочешь; ты взрослый человек. Но с Яковом твой долг перекрутить назад.
Ефим. Я постараюсь. Но он тоже взрослый человек.
Вера. Он никогда не был взрослым. А сейчас он к тому же... тяжело мне с ним. И страшно.
Уходят.
Звучит музыка.
Занавес
________________________________________________________
© Роман Литван 1989―2001 и 2004
Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей
и с обязательной ссылкой на автора.