Роман Литван

Роман Литван. Мой друг Пеликан

Сцены жизни 1956 года

К двум часам дня майское солнце жарило и палило нестерпимо.

Володя сидел над удочкой, и Пеликану никак не удавалось оторвать его от бесполезного гляденья на поплавок и увести от пруда.

У них маковой росинки не было весь день. В ведерке плавало полтора десятка мелких рыбешек, среди них выделялся один крупный карась. Карася поймал Володя — сразу же как только закинул крючок. Рыбалкой он занимался в первый раз в жизни, и сколько он потом ни менял место уженья, сколько ни плевал на своего червяка и ни приглядывался к манере Пеликана, переходя по периметру пруда вплоть до противоположного берега, — не выловил ни одной малявки. Несколько раз поначалу клюнуло у него, но он не подсек, ждал, когда рыбешка потянет ощутимо, как это сделал толстый и глупый карась, — а позже за пять (!) часов не случилось ни одной поклевки. Пеликан по соседству вытягивал одну рыбку за другой, правда, никакого сравнения с Володиным карасем.

При этом сам Володя вошел в тихое и упорное помешательство гляденья на неподвижный поплавок, терпеливого ожидания и надежды, и воображения проплывающих в глубине карасей, не уступающих по размерам пойманному. Голодное оцепенение, жара, запекшийся рот не могли отвратить его от его занятия.

— Ну, пошли, пошли, Цес. Хватит, — говорил Пеликан, начиная раздражаться.

— Погоди еще десять минут...

— Никто не ловит после двенадцати. Ты что, Цес? Только рано утром.

— А вечером?

— Да, вечером.

— Ну, еще три-четыре часа — и будет вечер.

— Ты с ума сошел! — заорал Пеликан в полный голос. — Я ухожу, а ты как хочешь. Ты, погляди, целиком обуглился. Мы здесь на открытом месте, как в крематории.

— Дай пять минут.

— Но пять минут — и всё! Да?

— Хорошо. Тихо, а то спугнешь.

Пеликан рассмеялся.

— Чудак, вся рыба давно спит. Ушла на дно и не шевелится.

— Тихо ты...

— Кто бы мог ожидать от тебя такой усидчивости? Цесарка — флегматик.

— А Пеликан легкокрылый болтун: расскажу Модесту — не поверит.

— Модест и не должен, не имеет права ничему верить, он член партии.

— Если бы не ты, — сказал Володя, и голос у него был восторженный и усталый, — я мог просидеть сколько угодно времени. До завтра. До завтрашнего вечера. Такой азарт... Но... Пелик, спасибо, — если б не ты, я бы вообще не попал сюда.

Вернулись в общежитие, возле женского корпуса им встретилась Инна, невзрачная дурочка, подруга Светы. Это была та самая Инна, с которой Володя ехал в электричке в начале весны, когда он спас немца Райнхарда от контролера.

— Из этой рыбы можно приготовить добрую пищу, — сказал Пеликан, обращаясь к Инне.

Она с вниманием повернулась к нему, но потом что-то вспомнила и хотела прошмыгнуть мимо.

— Постой, — сказал Володя. — Где Светка?

— Не знаю.

В этот момент на лестнице со второго этажа показалась Светлана вместе с третьей их сожительницей — полногрудой и упитанной еврейкой Кларой.

Света сделала движение улизнуть.

Но Клара, увидев Володю, пошла им навстречу:

— Дайте сюда, мы сейчас все приготовим, — произнесла она с самым добродушным видом; очевидно, ей не были даны инструкции и, в отличие от Инны, ей нечего было вспоминать.

Пеликан, превратившийся за одно мгновение в угрюмое изваяние, оттаял, благодарно улыбнувшись Кларе и кинув неловкий и заискивающий взгляд в направлении Светы. А та, улыбаясь отрешенно, словно только что заметила молодых людей, спустилась по ступенькам лестницы и поздоровалась, с видимым неприятием прищуривая глаза и вздергивая кверху подбородок.

Пеликан обомлел и потерял дар речи. Володя, посвященный в его переживания, дивился раскручивающейся, будто на экране кино, несуразице.

С одной и с другой, и с любой стороны все происходящее было полнейшей нелепицей. Эта Света, эта коротконогая хитрая носатая, по его разумению третьесортная, девица — по всем внешним и внутренним качествам явно стояла на иерархической лестнице человеческой значимости где-то гораздо ниже уровня Пеликана. Она появлялась неизменно на танцах и всюду на людях вместе с Инной, словно бы состегнулась с ней, всегда они были рядом, так что на ее фоне Света вроде бы сразу выпрыгивала наверх. Как ни заурядна была Света, срабатывал эффект контраста, потому что Инна с ее веснущатым и рыхлым лицом казалась — и днем и при электрическом освещении — сущей уродиной. И что действительно нельзя было не заметить у Светы — кожа лица у нее была необыкновенно нежная, бархатная с непередаваемо здоровым, по-детски розовым оттенком.

Но, на вкус Володи, черты лица и весь ее облик были таковы, что никакой «цвет лица» или любые отдельные детали не могли быть сами по себе сколько-нибудь привлекательными: главную роль играло все в целом впечатление. Но для Пеликана, видимо, этот «цвет лица» затмил все остальное и явился той самой ленточкой, в которую влюбляется дошкольник, в полной уверенности, что влюбился в девочку-принцессу.

Находил ли он в ней ум? Благородство, грацию, изящество? Девичью прелесть? Понимание? Он на самом деле как зеленый юнец уже несколько недель вновь и вновь пытался неуклюже сблизиться с ней, подходил на танцах, иногда она соглашалась протанцевать с ним, иногда — отказывала, никогда не допуская вечерние прогулки вдвоем, что было в порядке вещей у студентов и студенток, намеревающихся сохранить дружеские отношения. Она избегала его. Играла? Или просто не хотела знать? Он уходил на другой конец зала, выходил за колонны, в коридор; курил; страдал молча. Никому и в голову не приходило, что такое может случиться с Пеликаном. Только два человека знали. Александра догадалась почти сразу же, почувствовала, да и никакие увертки не могли обмануть ее, когда Пеликан отступил от регулярных встреч, оборвал их. Володе он сам рассказывал обо всем, изливал душу.

Пеликан и Володя, Света, Клара и Инна шли в торец здания, на кухню.

Клара передвигалась несколько впереди, неся всю необходимую утварь и продукты. Ведерко с рыбой нес Володя; ничего не соображая в готовке, как надо поступить с рыбешкой, сколько и чего добавить, — он шел следом за Кларой, шутил весело и снисходительно, разукрашивая предстоящую процедуру и испытывая к Кларе вполне приязненное чувство, в ответ на ее веселый смех и интерес к его шуткам.

Рядом, на полшага отстав, была Инна, и тоже смеялась, когда слышала смех Володи и Клары. А рядом с ней, также отстав на полшага от нее — иначе не позволяли габариты коридора, — шли Пеликан и Света, которая делала вид, что ловит каждое слово Володи.

— Слишком много народа на одну кастрюлю. Оставим их... Света, давай пока они готовят почитаем стихи... А? — Засунув руки в карманы брюк, Пеликан смотрел себе под ноги: лоб был нахмурен, каждое слово будто с усилием выдавливалось через плотно сжатые губы. — Света...

— Я не хочу, — протяжно, словно в задумчивости, произнесла она.

— Не любишь стихи?

— Люблю. Сейчас не хочу, — Света легко махнула рукой.

— А если я... свои стихи... тебе почитаю.

— Потом...

— Пелик, она стесняется, — сказал Володя, — стесняется сказать, что она не любит стихи; любит прозу.

Он пропустил их вперед, чтобы они лучше его слышали, униженное поведение Пеликана вызвало гнев, направленный на Свету. Все было противоестественно — как если бы Земля завертелась вокруг Луны. Жуткая фигура, подумал он, глядя на Свету сзади.

— Светлана, а что такое проза, — спросил он, — ты кумекаешь? Или еще не доросла до этого открытия, сделанного мольеровским придурком?

— Цес... Цес... Сбавь тон. Ты слишком, — вмешался Пеликан, — напористо... Светлана, остаемся с ними?

— Боря, поступай как хочешь. Я-то при чем?

— И впрямь, — не выдержал Володя, — при чем тут Светка? Впрямь, — неожиданно придрался он к своему слову, разряжая вспыхнувшее было недовольство. — Впрямь — наискось и вкось — сикось-накось — все идет наперекос... Вот вам стихи.

— Бессмыслица, — сказала Света.

— Не скажи, — сказал Володя.

Пеликан молчал.

Впереди них из двери кухни вышла Александра, неся в руке чайник с кипятком. Она прошла мимо, Володя поздоровался, у нее, показалось, увлажненно блеснули непроницаемо темные стекла очков.

Сделалось нестерпимо стыдно. Но Пеликан сам вправе был выбирать — хорошо или бездарно — и он вправе был рассчитывать на искреннюю поддержку друга.

Володя в прошлом пробовал высказать откровенное мнение; Пеликан ничего не хотел слышать неуважительного о своем предмете.

Уху варили весело, в хорошем настроении. Может быть, поэтому она получилась такая вкусная и так порадовала компанию. Даже Света, отбросив фальшивую сдержанность, радостно смеялась, что-то резала, чистила, лезла ложкой в кастрюлю. Шеф-поваром была Клара, добавившая в уху картофель и морковь и лук и специи — намного больше продуктов, чем собственно количество наловленной рыбы. Запах от кастрюли поднимался восхитительный. Случайные люди на кухне принюхивались не без зависти, шутили как-то неуверенно, по-видимому, не прочь были бы присоединиться. У Пеликана и Володи слюнки текли и мутилось в голове от голода.

Кастрюлю с готовой ухой торжественно несла Клара, никому не доверяя, поднялась по лестнице на второй этаж. Инна побежала вперед, открыла дверь комнаты.

Уселись за стол. Чистая комната, чистые тарелки. Оказался у хозяек хлеб — белый и черный. Разлили уху по тарелкам. Нарезали хлеб. Стали есть, обжигаясь, дуя на ложку. Девочки успевали смеяться и разговаривать. Мужчинам досталась еще добавка.

— Она притворяется холодной, — сказал Пеликан с довольным видом, когда он и Володя покинули женское общежитие.

Оба они слегка опьянели от сытости.

— Ну, что ты, Пелик? Холодная? Да я язык и всю глотку обжег!..

— Она прелесть, — сказал Пеликан.

— Ты, конечно, имеешь в виду уху.

— Ты отлично понимаешь, паразит, кого я имею в виду.

— Ну, если кого, то это ясное дело — Клару.

Пеликан посмеялся снисходительно.

— Мы каких-то несколько жидких рыбешек принесли. А получили царский обед. А? Цес. Они сколько провизии всобачили!.. Подругу, Цес, надо выбирать после того, как поешь ею приготовленную пищу.

— Ты выбираешь Клару?

— Шутки в сторону!.. Как ты думаешь, почему она избегает меня? Совсем я ей безразличен? Или стесняется по-девчоночьи?.. Позабыл по старости, как и почему происходит у детишек.

— Пелик, ты знаешь что? Притворись, что ты заболел.

— Как так?

— Сиди в комнате, а мы всем скажем, что ты болен. Тяжело болен.

— Чем?

— Не важно... Дня два не показывайся ей. Вот тогда узнаешь, безразличен ты ей или нет. Если хоть чуть-чуть чего-то питает к тебе, обязательно придет к нам, в мужской корпус придет. Ни на что не посмотрит.

— Хм... Ты так думаешь?

— А как же иначе? У Бальзака такие вещи досконально расписаны. В какую бы игру женщина ни играла, если ее любимый человек в опасности, — она забывает о своей игре и подчиняется своей тревоге за его жизнь. А потом возьми лодку и поезжай с нею на середину пруда, там и объяснись.

— Перевернут, черти. Мне лично плевать. Но умеет ли Света плавать. Как бы не случилось беды.

— Не узнаю Пеликана. Ты с этой... Светой — в осторожную бабу превратился!

С наступлением экзаменационной сессии большинство обитателей общежития лежали или сидели с конспектами и учебниками в тени деревьев на берегу Голицынского пруда.

Некоторые красавцы, стоя под лучами солнца, методично поворачивались и подставляли поочередно части тела, обретая равномерный, изысканно бронзовый загар.

Лодочный сезон был в разгаре. Конечно, брать с собой в плавание книжку или тетради считалось небезопасным.

Людей в купальных костюмах, как правило, оставляли в покое. Но стоило появиться в лодке мужчине в брюках или девушке в платье — с обоих берегов, с проплывающих лодок кидались, словно хищные акулы, пловцы, вцеплялись в борта лодки-жертвы, и не помогали никакие мольбы, их просто не слышали. Традиция не щадила никого, будь то председатель студсовета или вспыльчивый и опасный Джон, или какое бы то ни было беспомощное существо с косичками.

— Ты их видел? — К Володе подошел Пеликан в идеально белых, наглаженных брюках. — Катаются, голубчики. Со мной она не соизволила...

Володя, прижав рукой страницу учебника, лежащего на земле, другой рукой сделал козырек над глазами и посмотрел снизу вверх на приятеля:

— Пелик! ты просто ослепителен!.. Ну, ты даешь! Откуда у тебя брюки? Не вздумай садиться в лодку. — Он, загнув страницу, захлопнул и бросил книжку на траву.

— Вон посмотри, — сказал Пеликан, стоя над ним.

— Да вижу. Ну, и черт с ней! Наплюнь.

— Нет, не черт с ней... Ты ни черта не понимаешь, — с понурым видом произнес Пеликан.

— Понимаю, Пелик... Не обращай внимания, — Володя произнес небрежно, чтобы не обнаружить своего сочувствия, — мало ли кто с кем катается в одной лодке. Вылезет Леондрев — сядут другие. Или твоя Света пересядет. К тому же, гляди, мудак Леондрев в рубашке, а она в платье. Потерпи, их сейчас перевернут.

— Не хочу, чтобы их перевернули!.. Давно замечаю его с нею.

— Э, Пелик, тебе мерещится. Чтобы Светка и Леондрев?..

— Да. Часто.

— Зубрила Леондрев? — Володя посмотрел испытующе в лицо Пеликану, словно желая удостовериться в его здравом уме и памяти. — Никогда бы не подумал.

Пеликан смущенно отвел глаза и сказал печальным тоном:

— Я их даже вечером встретил на дорожке к клубу...

— В самом деле? Ты мне не рассказывал.

— Он ее вел под руку. — Видимо, признание давалось с большим усилием и смущением. — Не подумай, Цес, я случайно встретил.

Володя быстро поднялся на ноги, прихватив свою книгу с земли.

Бесконечно голубое небо над ними, без единого облачка, ласково обнимало все обозримое пространство — купы нежно-зеленых деревьев, молодую, не успевшую пожухнуть траву, обширный проточный водоем с прохладной водой, искрящейся и переливающейся в солнечных лучах, лодки, махая веслами, бороздили ее гладь, крики радости, энергии, или радостного огорчения, звенели в хрустально чистом воздухе, там и здесь на воде виднелась голова и бурлящий след бодро устремляющегося вперед пловца.

— Скажи мне, — спросил Володя, — ты хочешь с нею поговорить наедине?

— Что ты задумал? — спросил Пеликан.

— Хочешь или не хочешь?

— Но не сейчас... не здесь... — Пеликан неуверенно посмотрел на приятеля, потом перевел взгляд на воду, отыскивая среди многочисленных лодок ту единственную, которая интересовала его. — Я против того, чтобы остаться с ней наедине любой ценой. И вообще не хочу ее видеть!..

Володя, прищурив глаза, подчеркнуто оценивающе оглядел безукоризненный наряд Пеликана и усмехнулся.

— Приготовься, — сказал он, — из мокрой курицы снова стать самим собой... то есть, героем — но, может быть, по виду и превратишься в мокрую курицу...

— Цес, шутки в сторону. Не смей применять силу. Я тебя ни о чем не прошу.

— Ну, да. Пеликан — пацифист — ха, ха, ха! извините — желает страдать молча. Он не держит зла ни на кого. Граф Монте-Кристо это не он... Кстати, сам-то ты умеешь плавать?

— Цесарка! — со злостью позвал Пеликан.

Но тот уже сбегал по берегу вниз, крича и размахивая руками, стараясь привлечь внимание Малинина.

— Юрка, греби сюда!.. Я хочу к тебе сесть!.. — Малинин, проплывающий невдалеке, услыхал и двумя-тремя мощными ударами весел направил лодку к нему. Володя зашел в воду, перелез через борт. — Давай быстрей, поворачивай. Поплыли!..

Но было поздно. Произошло то, чего он опасался. Сухарев подбежал по воде и, ухватив цепь на носу лодки, потащил ее к берегу. Володя и Малинин вскочили на ноги, рискуя опрокинуться, кричали на Сухарева, Малинин выхватил из уключины и замахнулся веслом. Но когда на помощь Сухареву пришел Далматов, стало ясно, что ни словом, ни делом не удастся остановить их.

Лодку подтянули к самой земле. В нее набилось столько народу, что она прочно села на грунт и, чтобы отправиться в плавание, потребовались немалые усилия четырех пиратов, сызнова слезших в воду. Неспешный и важный подошел Пеликан в своем костюме, молча ступил на борт, ему освободили место в середине центральной скамьи.

Все кричали, весело, как им казалось, острили. Никто толком не знал, чего они хотят, куда направляются. Плыли, катались — чего еще? Малинин греб, никого не подпустив к веслам.

— Ты бы снял тенниску свою. А лучше всего, и штаны. И туфли, — сказал Володя, притиснутый к Пеликану. — Свяжи в узел: так будет надежнее.

— Ну, нет, — солидно возразил Пеликан. — Если суждено мокнýться, надежнее всего сохранить одежду на себе.

— Не жалко будет? — спросил Володя с усмешкой. — Размокнут твои новые, отутюженные брюки. Где ты их отхватил? И какого черта, — он перешел к негодованию, — тебя занесло сесть в лодку! Я говорил тебе!..

— А я один раз... года два назад... уже плыл... вот точно так же, — задумчиво произнес Пеликан. — Точно, точно... Удивительное дело. Как мы любим всегда вспоминать и печалиться о прошлом... Переживаем прошлое, устремляемся в будущее — но никто не владеет искусством жить сию минуту. Настоящая жизнь, просто жизнь — только сейчас. Остальное — химера.

— Значит, такие мы, что не умеем обходиться без химер. Впрочем, они, — Володя показал на соседей, — кажется, умеют. Мы одни такие.

— Да... — сказал Пеликан понизив голос, но никто не обращал внимания на их разговор. — Зачем мы тогда сидим в этой посудине?

— Боюсь, нам недолго остается... Спасай Светку! Береги штаны и туфли!.. Я уж как-нибудь...

В этот момент они стукнулись о лодку, в которой сидели Светлана и Леондрев. С веселым и кровожадным гамом все, сколько их было, потянулись к чужой лодке, придавливая ее борт книзу и поневоле накреняя собственную лодку на одну сторону. Все свалились на один борт, не владея уже ситуацией и не умея восстановить равновесие. Стукнули и затрещали весла. Девушка завизжала. Володя, не дожидаясь завершения событий, перепрыгнул через противоположный борт и плюхнулся в воду, подняв как мог высоко руку с книгой. Он поплыл на боку, загребая одной рукой. На тонущей лодке, с которой сигали пассажиры, молча стоял, выпрямившись в рост, Пеликан в ослепительных брюках, почти до колен залитых водой.

Света барахталась в воде. Леондрев с ужасом озирался, стоя по-собачьи на четвереньках на перевернутой килем кверху лодке; он цеплялся за мокрые, скользкие доски, ища малейший выступ, опору для пальцев. Как-то странно перекосилось немое лицо, безумие безнадежности отразилось в глазах.

Пеликан в одежде и в туфлях подплыл к Свете и предложил ей опереться на его плечо, что она немедленно и сделала. Мельком заметил красивое лицо, широко раскрытые, испуганные глаза.

— Он совсем не умеет плавать, — сказала Света.

— Держись за лодку, — сказал Пеликан Леондреву, — она на плаву. Можешь слезть в воду, только крепко держись...

Леондрев с безумным выражением смотрел на него, вцепляясь руками и ногами в спасительное и скользкое днище.

— Эй, обормоты!.. — закричал Пеликан. — Помогите отбуксировать к берегу: человек не плавает. Света, возьмись, так надежно. Будем толкать: она не тонет.

Усилиями нескольких человек несчастная лодка двинулась к берегу. На полдороге к ним присоединился Володя, уже без книги, которую оставил на суше.

— Ну, прямо настоящий корабельный истукан, — не удержался он при виде смешной фигуры Леондрева. — Пелик! как там под водой? Туфли на ногах? Света, платье на тебе?

Кругом засмеялись. Пеликан хранил суровое молчание. Света и Леондрев ничего не ответили. Последний, только лишь увидел, как люди встали по пояс в воде, соскочил с лодки, бросился бегом к берегу и дальше, дальше, словно сотня водяных гналась за ним.

Света вышла из воды, мокрое платье облепило тело. Она провела ладонями, отжимая его.

Пеликан посмотрел коротко и хмуро.

Она боком, осторожно и плавно, как человек, который считает, что если он не станет замечать никого, то и его не заметят, — уходила в сторону.

— Цес, идем в подвал... Вот, мокрая полсотня — но целая.

— Ты чего захотел?

— Купим ящик пива. Было мокро снаружи, теперь надо, чтобы было мокро внутри.

Володя с восхищением воззрился на него. Две бутылки пива, ну, четыре бутылки — но кому могло взбрендить замахнуться сразу на ящик, на двадцать бутылок, иными словами, десять литров на двоих?

— Пелик, ты хорошо подумал?

— Посидим, поговорим. Я должен возместить тебе банку повидла, это во-первых...

Они шли вокруг, через плотину, потому что их занесло на противоположный от общежития берег и не хотели они связываться еще раз с лодкой.

Володя повернул голову и увидел ухмыляющуюся, хмурую физиономию. Пеликан молчал. Будто не он только что намеревался сообщить нечто интересное.

— Ну, говори, черт рыжий, что во-вторых!

— Цес... Хе-хе-хе... Во-вторых, ты далеко не принцесса на горошине.

— Ничего не понимаю.

— Ну, скоро поймешь.

— Когда?

— Скоро... Сказать я тебе ничего не скажу. Сам умный и догадливый. Но намекну.

На пятой-шестой бутылке включился правильный насос.

Внутренний автомат.

Каждые десять минут — по часам — они должны были спускаться вниз, во двор, для облегчения мочевого пузыря. Жидкость уходила — хмель оседал в тканях, в органах. Он был вдавливающий и тяжелый при ясной, казалось, раздумчивой голове: ноги и все тело наливались капитальной, памятниковой чугунностью.

Они сидели за столом против друг друга. Модест отсутствовал, он был на работе. Пикапаре исчез куда-то, испарился. Им никто не был нужен, и Всевышний, Единый и Всеблагой, оставил их вдвоем.

Они пили горьковатое пиво из граненых стаканов, порой, прилепляя на край щепотку соли. Три тарелки, три порции жареного жирного шницеля с гречневой кашей, которые они тоже купили в столовой, стояли среди бутылок на столе, покрытом облупленной клеенкой; кашу еще как-то замечали время от времени, но один шницель лежал нетронутый, один был не без гримас и ужимок съеден Пеликаном, наконец, третий, обкусанный меньше чем наполовину Володей, из-за жирности забыт был на грязной тарелке в небрежении.

— Пелик!.. Борька!.. я тебя люблю, — сказал Володя, совершенно, как он верил, трезвый и полностью осознающий свои чувства и побуждения.

— Мы оба полюбили друг друга... Мужская дружба, если она настоящая, несравнима ни с каким другим чувством. Но — именно мужская: покажи мне женщину, которая способна... А, то-то... у женщин не бывает настоящей дружбы...

Володя рассмеялся:

— А помнишь, как Леондрев стоял на четвереньках... и вертел башкой по-собачьи...

— Не вспоминай мне о нем. И о... ней... никогда не вспоминай...

— Ладно. Не буду.

— Пускай она выскакивает за него и... мне плевать!.. Люка — вот была девчонка! Моя Люка... там, в Ейске...

— Мне понравилось, как ты гениально сказал, что жизнь — сейчас. Я в полной, полной памяти... Жизнь — сейчас, всё-всё ерунда...

— Химера...

— Пелик, ты гений!.. Но погляди, чем ты занимаешься, вместо того, чтобы жить сейчас. А? Чем? Вспоминаешь прошлое.

— Да. Признаюсь, Цес... мне больно...

— Уедем на Север. Переведемся на заочное...

— А твоя Маришка?

— Она потом приедет ко мне. Старик напророчил, что я там сопьюсь, что мастеру надо поставить бутылку, прорабу поставить бутылку... Он опытный, Старик. Говорит, в день получки ты в кассе получаешь деньги, а он подсылает к тебе одного кого-нибудь: «Пойдем, мол, отметим...» А там уже двое-трое стоят за углом, ждут. Но я хочу уехать отсюда, из этой тухлятины. Едем?

— Конечно.

— Киря, тихоня верующий, сказал, что я слишком напористо доказываю... что действует только мягкая проповедь, даже чуть-чуть жалобно-просительная... Он считает, что нельзя повлиять на ход событий — само оно движется куда суждено...

— Он умный человек.

— Ну, не умней тебя и меня. Хотя... он хороший, Киря.

— Мы завтра, — сказал Пеликан, — пойдем на почту звонить Хрущеву, почему не отвечает на наше письмо.

— Да, месяц целый прошел! Небось озадачили мы его: пусть задумается обо всех проблемах государства.

— Должен задуматься и ответить, — важно повторил Пеликан, — А ты знаешь, Цес, что у меня неделю из головы не идет?.. Тэсс из рода Д-Эрбервилей. У нас драки были какие-то, разборки. Все прошло, забылось. Даже грандиозное письмо двадцатого съезда, и смерть вождя, похороны, и расстрел Берии, и кошмарные драматические события, когда кажется, что жизнь такие необыкновенные чеканит сюжеты, что куда там самой запутанной выдумке самого изощренного драматурга... А потом они блекнут, стираются. А эту Тэсс я постоянно вспоминаю. Как вздрогну, так вспомню... Художественное произведение сильнее реальной жизни — по крайней мере для тех, кто хочет впечатлений непреходящих... История только тогда буравит воображение, когда она художественно оформлена и вставлена в раму вдохновенного творения. «Алые паруса» Александра Грина и его рассказы... А, Цес? Такое светлое чувство, такое возвышенное счастье... В жизни что-нибудь похожее было у тебя? У меня — нет.

Если бы не презирались между ними сантименты, если бы не была принята сдержанная, «мужественная» форма общения, — Володя без лишних слов обнял бы Пеликана за шею и расцеловал. Он спросил:

— Тебе Александра?.. Нет у тебя к ней?.. Ну, ты понимаешь.

— Почему ты спрашиваешь, Цес?

— Она к тебе неравнодушна. И она тоже умная. Она хорошая.

Пеликан молчал и смотрел, казалось, с грустью перед собой, в стол, сжимая в руке неопорожненный стакан. Володя тоже умолк и украдкой наблюдал за ним, отпивая мелкими глотками горьковатое пиво, ставшее к этому времени на вкус совсем не горьким, даже пожалуй немного сладковатым.

Вдруг Пеликан расхохотался громко и залпом допил свой стакан.

— Цес! Я обещал намекнуть тебе, почему ты не принцесса на горошине. Вот эти все чучела, они из ваты. А ты спишь на матраце, и ничего не замечаешь. Ха-ха-ха! Цес!.. Все равно скоро уезжаем. Открываю тебе роковую тайну!..

Володя не понимая посмотрел на него, потом повернулся к своей кровати, не заметив, как ловко Пеликан захлопнул предыдущую тему.

— Стоп! — Он что-то припомнил. — Рожа пеликанская!.. А я чувствую давно уже, что когда сплю, лежать как-то не так... Так ты таскал из моего матраца вату?

Пеликан хохотал и наслаждался сделанным впечатлением.

— Аккуратную дырочку в углу проделал, и на каждое чучело такой примерно ком. Цесарка, спасибо, милостивец!..

— Ах, ты!.. Истоньшил мой матрац!.. Ты с сегодняшнего дня на нем будешь спать! Ты!.. Позвольте вам выйти вон! поменять, то бишь, матрацы!..

И, недолго думая, он схватил свой матрац, сбросив с него все, что было сверху, на голую кровать. Перетащил его над столом и кинул на кровать Пеликана. И таким же рывком выдернул его толстый матрац и перебросил на свою кровать.

— Цесарка, какой ты крохобор, оказывается. Разве так друзья поступают?

— Ты мне брось, Пеликанище! Дохлые номера не пройдут!..

— Какие-то недели остаются: не мог ты потерпеть. Ай-я-яй...

— Вот ты и терпи! — сказал Володя, тупо и упрямо повторил: — Вот и терпи!..

— Цесарка, — снисходительно улыбаясь, сказал Пеликан, — ты замечательный, удивительный, мстительный и недобрый завистник. А это нехорошо.

Володя засопел, как будто всерьез обижаясь и совсем не улавливая причины своего упрямства и угрюмости: какая-то плотная завеса не отключила, а затупила сознание, и он не хотел, ему сделалось лень шевелить губами и языком и произносить слова.

И его раздражало то, что Пеликан снисходительно улыбается и тоже смотрит на него, казалось, не по-доброму.

Одна бутылка пива от ящика осталась нетронутая.

Они ее не допили, не стали открывать.

На следующее утро они полностью ничего не помнили.

Пеликан сидел на постели поставив ноги на пол, локти на колени, и щупал руками голову.

С первого этажа ребята рассказывали фантастические подробности драки: о разбитой, к счастью пустой, бутылке о голову Пеликана, который, как явствовало из рассказа, еще куда-то заходил, пил водку, а Володя с помощью Старика и Райнхарда связал его и, уложив на кровать, запер в двадцать второй комнате, но Валя Ревенко, обиженный на каких-то друзей, и тоже под хорошей мухой, явился и стал его развязывать, тут же мелькнул криво усмехающийся корявый профиль Джона, — Пеликан кричал с надрывом: «Я ни перед кем!.. не снимал туфли!.. и не сниму! нет, не сниму!.. На, бей меня! ну, бей!.. На, гад, бей!.. Ну! ну!.. Свободы хочу! Освободите меня! Развяжи! ты!.. Дайте свободу!..» — Валя уговаривал: «Я тебя развязываю... Борька, ты что? Без понятия?.. Пойдем уделаем их: плебеи... Зверски на меня тянут...» Володя не мог помешать ему, хотя было ясно, что обезумевший Пеликан способен на все, но Володя к тому времени остался один, Старик ушел, единственный разумный человек, и Володя с отвращением наблюдал, как Валя Ревенко из подлой выгоды, давая свободу, губит Пеликана, затем последовала противная сцена драки, по-видимому, Пеликан не видел ни противников, ни их кулаков, мечась в полусогнутом виде, мыча и изрыгая ругательства, похожий на животное, бросался из стороны в сторону, падал, ноги не держали его...

— Голова трещит... Сколько мы вчера выпили, Цес?..

— А здесь на макушке не больно?

— Где? Здесь?.. Нет, изнутри как будто мозги переколотились и... скулят и давят на глаза изнутри... Ох, противно — но надо опохмелиться.

— Я никогда не опохмеляюсь. Я смотреть не могу на спиртное.

— Надо, так велит бродяжий закон. О-ох, тошно мне!..

В дверь постучали:

— Можно? — Женский голос в приоткрытую дверь.

Пеликан мгновенно схватил брюки со стула и начал влезать в них:

— Еще нельзя!..

— Модест в этой комнате живет? Я к нему приехала. Меня зовут Таня. — Незнакомая девушка, симпатичная, пухленькая, с ясным, приветливым взглядом, без смущения ступила к ним и, увидев Пеликана, встала боком к нему, давая ему возможность застегнуть ширинку. — Он на работе? Вечером вернется?

— А, Таня!.. Мы про вас знаем!.. Здравствуйте, — в один голос произнесли оба.

— Цесарка, стели свою постель, быстро!.. Надо прибрать...

— Да ничего не беспокойтесь. Если позволите, я у вас уберу. Для меня пустяки. — Они только сейчас заметили, что в руках у нее чемодан и большая сумка, она поставила их у двери и, подойдя к столу, проворно принялась наводить порядок, составлять грязные тарелки и стаканы, сгребать мусор. — Тряпка найдется? А где у вас веник? — с таким выражением, словно долгое время и много раз занималась уборкой у них в комнате, привычно и обыденно.

— Вот кого он ждал!.. Вот кого он ждал все время, — прошептал Володя на ухо Пеликану, когда они выкатились за дверь, предоставив Тане хозяйничать на свободе и прихватив с собой полотенца и мыло. — Ну, молодец! Ну, я рад за него! А то знаешь, — он продолжал высказываться в умывальнике, где они оказались вдвоем, поскольку был довольно поздний час, — всегда он одинокий и грустный... Жалко его и как-то даже при нем неловко радоваться.

— Они из одного детдома. Выросли вместе, он смолоду любит ее.

— Да? Я ничего этого не знал.

— Модест: он только мне рассказал... Она вышла замуж, а сейчас развелась с мужем. — Пеликан обтерся полотенцем по пояс и полез головой в рубашку. — Цесарка, готовься! вечером опять пьянка.

— Значит, он будет на седьмом небе от счастья, — задумчиво произнес Володя.

...Лицо Модеста сияло как начищенная медная бляха. Вечером обитатели комнаты сидели за столом, ломящимся от яств: тяжелая сумка Тани целиком оказалась наполнена cъестными припасами и бутылками, и все это изобилие переместилось на стол. Присутствовал Пикапаре — Сорокин Славка, и Валя Ревенко явился на стук ножей и вилок. Пригласили Джона с его Ленкой — Пеликану потребовалось загладить некий конфуз прошедшей ночи, о котором он мог лишь смутно догадываться; Модест, разумеется, не имел ничего против, а Таня, хозяйка бала, приветливая и слегка растерянная благодаря неожиданному наплыву гостей, скромно помалкивала и сама, кажется, ощущала себя гостьей. Казалось, она была не в своей тарелке, а может быть, ей было немного обидно наблюдать, как лихо уничтожается запас продуктов, которые неизвестно какого труда ей стоило собрать: им с Модестом хватило бы этой пищи на добрую неделю, а то и полторы.

Разговор шел сумбурный и бесхребетный, как часто бывает в случайной компании, если нет никого, кто бы направлял его. Говорили об экзаменах, о Жераре Филипе, сыгравшем в двух увиденных ими фильмах — «Фанфане Тюльпане» и «Красном и черном», о механике с первого курса, прыгнувшем во всей одежде с ветки дерева в пруд за бутылку, о малых и великих народах — Володя утверждал, что так именно в эту эпоху, на каком-то отрезке времени, а потом меняется, и Пеликан поддержал его — о службе в армии, о поездке на Север.

Ленка сидела молча подле Джона и, даже когда она не поворачивала головы к нему и не смотрела на него, отчетливо проглядывало, как она нацелена только на него. Джон держался с большим достоинством, преимущественно отмалчивался.

Валя Ревенко разглагольствовал о патриотизме и долге каждого мужика отслужить в армии.

— У самого белый билет, — шепнул Славка на ухо Володе.

— Из-за чего? — спросил Володя.

— Точно не знаю, но, думаю, парашютист.

— Что это?

— Симулянт. Может быть, откупился.

Пеликан стал говорить об Александре Грине, которого впервые издали после десятилетий запрета; никто из них ранее не слышал о нем.

— А Багрицкий? А? — Пеликан обвел присутствующих, и глаза его увлажнились. ―

Поглядишь за окуляры:

Холодно и пусто...

Чертов Багрицкий!.. «В дым, в жестянку, в Бога!..» Таня, ты любишь стихи?

— Не знаю, — она неуверенно взглянула на него.

— Сейчас я тебе почитаю, — сказал Пеликан довольно твердым голосом, и полез в тумбочку за своей тетрадью.

Володя дернул его за рукав:

— Пелик... Пелик, позовем Александру? Я могу сбегать.

— Знаю, Цесарка, ты в силах сбегать. Спрыгать. Слетать... — Он замолк и больше ничего не добавил. Лоб его нахмурился. В глазах проступило жесткое выражение.

— Неизвестно еще, согласится ли она, — буркнул Володя, в сердцах отворачиваясь от него. Он положил себе на тарелку колбасы и кислой капусты и опрокинул в себя полстакана водки. — Дурак рыжий...

Пеликан пересел к Тане и ничего не расслышал.

Модест подливал Джону и остальным, не забывая о себе.

Было шумно, глупо, неинтересно. Вот если бы была Александра... Володя не понимал, зачем отбрасывать такого человека, — любовь для него, по существу, была всего лишь словом, но дружба — равно с мужчиной или женщиной — рисовалась равноправной и безусловно священной. Пеликан, сумевший найти нового внимательного слушателя, наслаждающийся самовыражением и как павлин самолюбованием, — вызывал раздражение.

Они все надоели ему.

Поздно ночью разошлись, предоставив в распоряжение Модеста и Тани комнату двадцать два.

Пеликан повел Володю на третий этаж, где пустовала маленькая комнатенка с двумя кроватями.

Спать не хотелось. Оба они были возбуждены и в приподнятом настроении: у них в оставленной комнате совершалось таинство брачной ночи. Впрочем, для Володи здесь присутствовала отвлеченная фантазия, в то время как Боря Петров мог ощущать и детализировать; но говорили они о другом.

Володя размечтался о предстоящем путешествии, о новых странах и людях.

— Спокойно жить надо, — сказал Пеликан. — Всё всюду едино.

— Жизнь коротка, — возразил Володя. — Страшно подумать, сколько всего, и нужно спешить увидеть.

— Все рвемся чего-то невиданное узнать, — заметил Пеликан, — страшимся упустить малейшую новую пылинку. Любопытствуем. Ищем лихорадочно там дальше, за чертой. При том, если помыслить, с какой кошмарно ничтожною частью безграничного мира мы соприкасаемся и какая громадина природы скрыта от нас, — стоит ли огорчаться из-за этой упущенной пылинки? Да и что такое всё целиком, что мы узнаём — или способны узнать?.. Но ты не думай, я тоже рвусь, стремлюсь еще сильнее других. Игра, упоение.

— Я поднимаю руки. Я только слушаю с открытым ртом...

— Хотя, конечно... Причины и цели скрыты от нас; но мы, вот они мы есть. Мы живем. Стоило бы просто жить, спокойно, мирно. Приятель твой этот Киря — верно сказал: само движется куда суждено...

ВЗАМЕН ЭПИЛОГА

Неизвестно, как сложилась бы дальнейшая жизнь Пеликана и многих других людей, связанных с ним родственными узами или только знакомых, либо потенциально в будущем способных сблизиться с ним, — если бы под утро Володя не должен был спуститься вниз, во двор.

Проходя мимо своей двери на втором этаже, он замедлил шаг и вперил в нее взгляд, воображая, как там внутри Модест и Таня. Вдвоем. Они любят друг друга, — он так подумал, абстрактно, без какой-либо конкретики. На душе сделалось радостно и возвышенно. Он подумал, что и с Маришкой он когда-нибудь так же точно останется вдвоем в комнате, за запертой дверью. И это будет божественно...

А пока сейчас грустно и печально из-за ее холодности. Она то избегает его по нескольку дней, а потом вдруг отдается полностью на его волю, и он полночи водит ее по голицынскому парку, по шоссе, по окрестным лугам; обнимаются, целуются до... до того, что если честно спросить себя, это становится ненужно...

Когда он возвращался наверх, взгляд его опять задержался на двери, но не так продолжительно. Поэтому, поворачивая вслед за лестничным пролетом, он успел окинуть взором удаляющуюся перспективу коридора, и ему привиделась на противоположном конце, у окна, какая-то странная фигура.

Володя вернулся на площадку и всмотрелся. Но на таком расстоянии, к тому же при тусклом свете подслеповатых лампочек, ничего нельзя было понять. Он не спеша, шаг за шагом, вроде бы нехотя, двинулся в сторону окна.

Женская фигура в утреннем сумеречном свете, скупо льющемся снаружи, согнутая, какая-то вывернутая, возможно так казалось благодаря складкам длинного накинутого на плечи плаща и наклоненной, словно отрубленной, голове, прислонилась к подоконнику. Лежа боком, в неудобной позе, положив голову на правую руку, она спала — или мечтательно глядела вовне. Или... плакала?

Последнее предположение возникло, потому что его слуха коснулся еле слышный звук, похожий на шелест листьев осенью в момент листопада, когда порыв ветра налетит и ускорит кленовый или березовый обвал.

Девушка всхлипывала, теперь у него не оставалось никаких сомнений. Чудеса бывали всякие, но в мужском корпусе в конце ночи он такое наблюдал впервые.

Случайно или намеренно, он шаркнул ногой.

Она повернулась к нему, откинула волосы с лица. Он узнал ее, изумленно воскликнул:

— Таня!..

— Доброе утро, Вова. — Лицо было серое, заплаканные глаза.

Жалостью кольнуло в сердце:

— Почему ты здесь?

— Мне больше негде... Сколько сейчас времени?

— А Модест?.. — Она смотрела мимо него, губы искривились мучительно. — А Модест? — повторил Володя.

— Не спрашивай меня, пожалуйста, это... это так надо.

— И ты не спала?.. Ты давно тут?

— Сразу.

— А Модест? Ах, да... — Он оглянулся, никак не умея понять произошедшего и ожидая, что вот сейчас появится Модест, подойдет, заговорит, и разъяснится, наконец, все и потечет как надо. Ясно, просто, без этой противоестественной головоломки. — Хорошо, идем. Пойдем к нам. Я лягу вдвоем с Пеликом, а ты на моей кровати. Надо спать. Утро вечера мудренее, чего там? — Он закончил на бодрой ноте, радуясь, что можно порвать паутину уныния и не стынуть переживая, а решить и действовать.

На следующий день Таня собрала вещи и уехала.

Модест запил и не протрезвлялся четыре дня, с утра до вечера. Он прогулял работу. Так что когда вплотную приблизился день отъезда на Север, к Володе Литову и Боре Петрову присоединился Модест Николаев, а в самый последний момент и Валя Ревенко, объяснявший свой поступок тем, что ему надоело жить на стипендию.

Уже в Коряжме, на далекой реке Вычегде, выяснилось, что Пеликан перед отъездом тайно встречался со Светой и выпросил у нее домашний адрес. Все лето он писал ей в Саратов, а с сентября продолжал свои эпистолярные атаки в адрес Голицынского общежития — но без желаемого результата. Света решительно предпочла ему кого-то другого, возможно, зубрилу и карьериста Леондрева.

В сентябре пришло известие с Кубани, что Александра, приехав к себе на родину, умерла скоропостижно.

Володя глубоко переживал потерю незаурядного и интересного человека.

Пеликан угрюмо отмалчивался.

Еще через месяц произошло новое, удивительное событие. В Коряжму прибыла Таня.

Что творилось с Модестом и как они все жили на северной стройке, о том, как Пеликан и Володя отделились от двух других приятелей и, сняв хибару с входной дверью, устроенной по северному обычаю в полроста, с сенями, с крысами, с большой русской печкой, с малюсенькими оконцами, — поселились вдвоем, а затем и Таня перебралась к ним, и когда Володя вынужден был уехать срочно в Москву, Пеликан и Таня, как древние Адам и Ева, одни, в долгие зимние ночи отрезанные от всего белого света, не устояли перед искушением змия, и что из этого вышло и какие прибавления рода человеческого грянули вслед за этим, — и о многом другом, к сожалению, не в этой книге. Здесь показано самое начало жизни большого Пеликана, Бориса Ильича Петрова, которого тоже позволительно характеризовать как незаурядного и интересного человека.

Октябрь 1995 — 12 января 1997

Москва

________________________________________________________

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.